ЎЎЎ Іван Ласкоў. "Пакуты" ды "мужнасьць". Койданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                           «МУКИ» И «МУЖЕСТВО»

    Физические муки и стойкость Аммосова авторами «Центрального дела» сильно преувеличены. Цитирую: «Как рассказывает бывший член ЦК КП(б) Киргизии Д. Т. Туратбеков, — читаем на с. 39, — наркомвнудельцы сломали у Максима Кировича десять пальцев, выбили левый глаз».

    Обратимся к следственному делу Аммосова. В нем хранится фотография, выполненная 9 января 1938 года, т.е. через 54 дня после ареста. Лицо на снимке, конечно, невеселое. Но оба глаза целы. А после 9 января бить Аммосова киргизским энкавэдэшникам не было никакого смысла, так как он давно уже «признался».

    То же самое и с «перебитыми» десятью пальцами. Следственное дело Аммосова буквально нашпиговано различными бумагами, написанными его рукой. И почерк на них не меняется: каким он был до ареста, таким и остался — вплоть до последних автографов.

    Конечно, в НКВД Киргизии могли быть работники, питавшие к Аммосову неприязнь. Ведь из истории с публикациями в «Правде» насчет плохой борьбы с «врагами» он вышел без больших потерь благодаря тому, что подставил под удар их коллегу — бывшего наркома Четвертакова. И кое у кого могли чесаться кулаки на свергнутого первого секретаря ЦК. Но, во-первых, никакого зла не мог питать к Аммосову нарком Лоцманов — человек во Фрунзе новый, с которым у Аммосова не было никаких столкновений. Во-вторых, нелепо думать, будто бы в НКВД били всех подряд. Выбивали «улики» тогда, когда не было иного способа их добыть. В случае же с Аммосовым «компромат» шел сам.

    Дело его началось с того, что на партсобрании в НКВД, которое исключало Четвертакова, он сам проговорился о том, что в Якутии привлекался к ответственности «за правую практику». А к этому времени Ленинградским отделом НКВД от арестованного юкагирского писателя Тэки Одулока были получены показания, будто бы в Якутии в конце двадцатых годов существовала «крупная националистическая, правотроцкистская, связанная с японской разведкой организация». Соединив эти два факта, капитан Иванов подал рапорт Лоцманову. Оставить такой сигнал без внимания нарком был не вправе. В Ленинград 5 октября 1937 года ушла телеграмма: «Прошу распорядиться допросить арестованного... японского агента писателя «Теки Одулок» о его связях с бывшим партийным работником Якутии, ныне первым секретарем ЦК партии Киргизии Аммосовым. Повторяю: Аммосовым. Результат телеграфьте. Лоцманов». Подписал телеграмму нарком, но составлял ее, как явствует из копии, капитан Иванов.

    Одновременно был запрошен и Якутск: нет ли у вас чего-нибудь на Аммосова. Ответ пришел лишь 22 октября: «На ваш N 75813. (...) Компрматериалами о связях Аммосова с к-р националистическими группировками в период его прежней работы в Якутии не располагаем. Дорофеев». Ленинград вообще не отвечал. Но 27 октября из Якутска неожиданно пришла вторая телеграмма: «Дополнительно... об Аммосове... Из поступившего заявления Кремнева видно, что Аммосов покровительствовал контрреволюционным националистам... Противодействовал линии ЦК по разгрому бандитизма, сохраняя повстанческие кадры. Имел тесную связь с троцкистами. (...) Заявление Кремнева высылаем вам первой почтой».

    Иванов тут же отбил в Ленинград новую телеграмму: «Вторично прошу распорядиться о допросе Спиридонова, он же «Теки Одулок». Ленинград, тем не менее, молчал, а заявление Кремнева все еще одолевало длинный путь от Якутска до Фрунзе. Но тут случилось непредвиденное: Аммосов на демонстрации 7 ноября бросил лозунг «Долой коммунизм!» и был снят с должности первого секретаря. Такими людьми НКВД был обязан заниматься в первую очередь. Следственная активность резко повысилась.

    8 ноября в Ленинград ушла третья телеграмма, а 12-го — четвертая. Но уже 10 ноября Тэки Одулок был допрошен (авторы «Центрального дела» на с. 54 пишут: «Дело Тэкки Одулока... к нашей теме никакого отношения не имеет», и показал: «Мне известно, что по своим убеждениям Аммосов является националистом. Знаю, что Аммосов, будучи Председателем ЦИК и СНК Якутской АССР, проводил линию отделения Якутии от СССР и на этой почве был связан с политическими деятелями Японии. (...) Тяготение Аммосова к Японии объясняется следующими его действиями: на протяжении ряда лет упорно добивался присоединения к Якутии Охотского побережья».

    Таким образом, еще до ареста на Аммосова был добыт очень грозный компромат. Вскоре ленинградский протокол был уже во Фрунзе. Через какое-то время дотащилось и огромное заявление Кремнева, в котором говорилось почти то же, что и в показаниях Тэки Одулока.

    Полученный из столь разных, столь далеких одна от другой точек, как Ленинград и Якутск, компромат создавал впечатление своей полной объективности. В сущности говоря, для тогдашнего суда уже этого было достаточно, чтобы признать обвиняемого полностью виновным, независимо от того, признавал он свою вину или отрицал. Поэтому выколачивать из Аммосова признания битьем означало бы только давать себе ненужную и малоприятную работу.

    Да и поведение Аммосова было не таким, чтобы возникла нужда его пытать. Арестован он был 16 ноября, а уже 23-м помечена его записка Лоцманову, в которой он просит «принять для дачи объяснений лично вам», причем из текста выясняется, что эта записка уже вторая (первую следователь не подшил). Как видим, не прошло и недели после ареста, а он уже запросился к главному энкавэдэшнику Киргизии «для дачи объяснений».

    26 ноября Аммосов снова пишет Лоцманову: «Третий раз настойчиво прошу лично принять меня». На этой просьбе Лоцманов начертал: «Вызвать ко мне после дачи развернутых показаний о шпионской и к-р деятельности». Но Аммосов, долгие годы сидевший в руководящих креслах, не привык отчитываться перед «шестерками» в виде капитана НКВД и по-прежнему пробивался к наркому. Четвертая записка датирована 2-м декабря. «Одновременно прошу разрешить написать заявление наркому Вн.дел СССР Н. И. Ежову», — добавил в заключение он.

    Лоцманов не относился к Аммосову плохо, как сочиняют И. Николаев и И. Ушницкий. Письмо Ежову он разрешил. Как и письмо Сталину.

    Вождю Аммосов писал: «т. Сталин! Я знаю и чувствую ваш справедливый гнев и возмущение, особенно моим к.р. поступкам (оговор к.р. лозунга). Для меня тягостно и позорно, что я не оправдал вашего личного доверия ко мне (...). Но вместе с тем я знаю, что для вас дорог каждый преданный член партии, тем более выросший из националов, знаю, что вы всегда терпеливо и бережно растили эти кадры. (...) Я жду, я глубоко верю в ваше, т.Сталин, личное вмешательство в мою судьбу». А в письме Ежову— такие строки: «Начиная с 1928 г. — я работал непосредственно в ЦК ВКП(б) и в Казахстане (5 лет) под личным руководством всех секретарей ЦК ВКП(б) и в частности под вашим личным руководством. (...) Я прошу, умоляю вас, Николай Иванович, поручить по вашей линии и по линии Бюро ЦК особое расследование моего дела с затребованием всех материалов (из Якутии, из Киргизии, из Казахстана и т.д.)».

    Был на письма ответ — разумеется, отрицательный, или его не было вовсе, из дела не видно. Из него явствует только то, что 18 декабря, разуверившись в помощи Сталина и Ежова, Аммосов сдался. А 28 декабря из Фрунзе полетела телеграмма в НКВД СССР, Казахской ССР и Якутской АССР: «Разоблачен в активной контрреволюционной деятельности, шпионаже в пользу Японии быв. 1 секретарь ЦК КП(б) Киргизии Аммосов. Признался в участии в правонационалистической организации с 1922 года, шпионской деятельности с 1925 года по день ареста. Назвал следующих лиц, связанных с ним по шпионской и контрреволюционной деятельности». Далее следовали фамилии 25 «лиц», в основном якутян...

    Кстати сказать, И. Николаев и И. Ушницкий совершенно неправильно изображают последствия письма Аммосова Ежову. На с. 73 они пишут: «Николая Ивановича он просил провести особое следствие по его делу. Что ж, Ежов ему в этом не отказал, приказал перевезти в Москву». Из этих слов выходит, будто бы Аммосов был отправлен в Москву, как только попросил об этом. В действительности же постановление о передаче дела из Фрунзе в Москву, по распоряжению заместителя Ежова Фриновского, было принято лишь 19 марта 1938 года, т.е. когда дело, по сути, было закончено. Отправлен был Аммосов в Москву «отдельным вагон-заком». По пути вагон «заблудился», поехал куда-то на юг, в результате чего попал в Москву лишь 28 марта. Дату эту |подтверждает такой трагикомический документ: «Расписка. Дана сия тов. Субоч A. B. в том, что от него принято: Аммосов Максим Кирович (один)».

    Перевод в Москву был бы на руку Аммосову, если бы во Фрунзе показаний от него добивались с помощью пыток. В НКВД СССР он мог бы подать на эти пытки жалобу, а заодно и отказаться от выбитых «признаний». Но Аммосов ехал в Москву с другим настроением, о чем свидетельствует заявление Ежову, написанное 25 марта — получается, в пути: «Я решил до конца раскаяться, разоружиться перед партией и соввластью в своей к.-р. деятельности. Я был одним из активных участников буржуазно-националистической организации, созданной сначала под видом культурно-просветительного общества Саха-Омук».

    Итак, пребывание в Москве для Аммосова началось с дополнительных «признаний», полного «разоружения». Понятное дело, что и здесь применять к нему пытки не было никакой нужды.

    В связи с этим невозможно поверить в правдивость единственного документа, на который ссылаются И. Николаев и И. Ушницкий, доказывая, что Аммосова пытали с особой жестокостью. Речь идет о письме большевички-якутянки В. Синеглазовой. В тридцатые годы она жила в Москве, в 1938-м была арестована. 7 февраля 1955 года, когда Р. И. Цугель начала ходатайствовать о реабилитации мужа, Синеглазова по ее просьбе писала в Комитет партийного контроля, будто бы следователь Матевосов (он вел в Москве дела ряда якутян), склоняя ее к «признаниям», сказал: «Аммосов тоже полтора года не давал показаний о своей преступной деятельности, но после того, как пролежал 16 суток голый на цементном полу, осознал свои преступления и теперь сидит и пишет целые тома"». На с.76 И. Николаев и И. Ушницкий подают это место так: В деле М. К. Аммосова есть документ, что он полгода (в подлиннике, видимо, по ошибке, — «полтора года») вину свою не признавал, поэтому к нему применили одну из крайних мер — заставили лежать голым 16 суток на цементном полу... Можно предполагать, что его также морили голодом и жаждой все эти 16 суток».

    Во-первых, слова следователя Матевосова отнюдь нельзя понимать так, что Аммосова раздели, приказали лечь на цементный пол и приставили караульного следить, чтоб не вставал. В них речь идет лишь о том, что подследственного поместили в карцер без нар, из-за чего он вынужден был спать «голым» (без постели) на полу. Bo-вторых, слова-то эти были сказаны для устрашения Синеглазовой, так что Матевосов мог придумать что угодно. Авторы же «Центральною дела» подают как бесспорный факт, что Аммосова «заставили лежать голым 16 суток». И продолжают: «Только после этого М. К. Аммосов был вынужден подписать, (если его подписи подлинные, а не подделаны) составленные следователями протоколы допросов... видимо, будучи даже не в состоянии их прочесть. Значит, он продержался в Лефортовке, считая со дня перевода в эту тюрьму, полгода — до июня 1938 года» (с. 77). Напомню, что первые признательные показания Аммосов дал еще во Фрунзе 18 декабря 1937 года.

    У Аммосова был последний шанс отказаться от всех своих «признаний» на суде, как то делали другие. Жизнь это не спасало, но по крайней мере в какой-то степени очищало душу: ведь, оговаривая себя, приходилось оговаривать и других. Но в протоколе судебного заседания записано: «Подсудимый ответил, что виновным себя признает полностью, полностью подтверждает все свои показания, данные им на предварительном следствии, и заявляет, что дополнить их ему нечем». «Подсудимому было предоставлено последнее слово, в котором он сказал, что до 1922 г. у него не было никаких преступлений. В 1922 г. он попал в к/р болото буржуазного национализма и только в 1937 г. порвал с контрреволюцией. Теперь он осознал тяжесть своих преступлений и просит суд дать возможность любым трудом искупить свою вину».

    Дату расстрела Аммосова И. Николаев и И. Ушницкий также дают неправильно: у них — 2 августа (с. 77), по справке, хранящейся в деле, — «приговор приведен в исполнение 28/VII-1938 г.», т.е. по закону от 1 декабря 1934 года - в день суда.

    Иван Ласков

    /Молодежь Якутии. Якутск. № 24. 25 июня 1993. С. 10./

 

 

    Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

    Юстына Ленская,

    Койданава