ЎЎЎ 1. Іван Ласкоў. А ці была правакацыя? Ч. 1. Койданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                         А БЫЛА ЛИ ПРОВОКАЦИЯ?

    Во втором номере за 1989 год тогда весьма популярного «Огонька» появились воспоминания поэта С. Липкина о том, как еще до войны он переводил киргизский эпос «Манас». Тема от Якутии, казалось бы, далекая. Но:

    «Внизу проходили стройные радостные ряды, вздымая знамена, портреты Ленина и Сталина, портретики членов Политбюро. Трудящиеся приветствовали с балкона то маханием рук, то лозунгами. И вдруг мы услышали, остолбенев:

    — Да здравствует победа фашизма во всем мире!

    Это выкрикнул Аммосов, и тут же его прямые, слегка посеребренные волосы поднялись. Он опомнился, исправил ошибку, а слова его дрожали:

    — Под гениальным руководством великого Сталина — вперед, к победе коммунизма во всем мире!»

    Случилось это, по словам С. Липкина, у него на глазах 7 ноября 1937 года. Видный якутский большевик Максим Аммосов в тот день был еще первым секретарем ЦК Компартии Киргизии...

    Вскоре после этой публикации газета «Эдэр коммунист» напечатала статью И. Николаева и И. Ушницкого «Провокация», из которой вытекало, что подобного факта на самом деле не было. Оказывается, Аммосов, возглавив весной 1937 года Киргизскую партийную организацию, сразу взял «линию на сдерживание террора органов госбезопасности» (цитирую по книге тех же авторов «Центральное дело», в которую «Провокация» вошла полностью). В результате Аммосов вступил в конфликт с наркомом внутренних дел Киргизии Лоцмановым. А тот устроил провокацию, которая стоила Аммосову должности, свободы и жизни: «Вдруг, когда Аммосов провозглашал демонстрантам приветствия, микрофон на несколько секунд отключился. И тут же Лоцманов заявил, что Аммосов, якобы, сказал: «Долой коммунизм!» (...) Есть версия, что сам нарком Лоцманов закрыл в это мгновение микрофон своей рукой».

    Таким образом, ни «Да здравствует победа фашизма», ни «Долой коммунизм» Аммосов не кричал, это была выдумка Лоцманова.

    Но зачем же коварному наркому понадобилось закрывать микрофон? Что это давало? Разве не стояли рядом с Аммосовым на балконе все члены бюро ЦК, каждый из которых и без микрофона прекрасно слышал, что раздавалось из уст первого секретаря? Разве смог бы Лоцманов убедить их, что Аммосов крикнул «Долой коммунизм», если на самом деле он кричал другое?..

    Противостояние Аммосова и НКВД, дают понять И. Николаев и И. Ушницкий, началось с того, что 16 июля 1937 года Аммосов «организовал специальную комиссию по проверке и пресечению нарушений социалистической законности». Чем закончилась работа этой комиссии — не сообщают.

    Затем, согласно авторам, на стороне НКВД выступила газета «Правда». 4 августа она опубликовала статью «Не считаются с сигналами коммунистов», в которой критиковался ЦК Компартии Киргизии за сопротивление репрессиям. Но Аммосов был непоколебим. И «Правда» 31 августа еще раз нанесла удар, напечатав статью «Буржуазные националисты». И эта статья не возымела действия — Аммосов по-прежнему сдерживал в Киргизии террор НКВД. Тогда ЦК ВКП(б) опубликовал в «Правде» большую статью «Гнилая политика ЦК КП(б) Киргизии», которая вышла 13 сентября 1937 года. Уже через два дня во Фрунзе собралось бюро ЦК Компартии Киргизии. М. К. Аммосова не было. Пользуясь его отсутствием, сторонники проведения массовых репрессий в республике сумели принять угодное Москве постановление. (...) Из партии были исключены II секретарь ЦК КП(б) Киргизии А. Джиенбаев, председатель ЦИК Киргизии А. Уразбеков, председатель Совнаркома республики Б. Исакеев и другие. (...) Всего в общей сложности было арестовано 8 членов аммосовского бюро ЦК КП(б) Киргизии. (...) Срочно прибывший во Фрунзе Максим Кирович был бессилен исправить положение».

    Процитированные строки рисуют поведение прямо героическое. Раз за разом «Правда» (!) критикует Аммосова за покровительство «врагам», а он и внимания на это не обращает. И «угодное Москве постановление» в конце концов принимается без него. То есть будь в тот день Аммосов во Фрунзе — глядишь, оно и на сей раз не состоялось бы... И это все — в 1937-м, в год ежовской охоты на «ведьм».

    Увы, знакомство с правдинскими статьями несгибаемость Аммосова не подтверждает. Прежде всего хочется отметить, что ни одну из них ЦК ВКП(б) не подписывал, не являются они и редакционными: первую и вторую написал собкор «Правды» по Киргизии В. Овчаров, третью — спецкор В. Ходаков. Но и при этом без реагирования они явно не оставались. В первой из них (4 августа), без упоминания Аммосова, подвергнуты критике наркомы Тимербеков и Шоруков — «эти, по меньшей мере, бюрократы, оторвавшиеся от масс». Во второй же (31 августа) сообщается, что «этих двух ярых националистов (Тимербекова и Шорукова) исключили из партии» (по другому источнику, оба тут же были арестованы). В той же, второй статье в качестве националистов, за которых давно пора взяться, подаются наркомзем Есеноманов (эта фамилия в разных источниках пишется по-разному) и председатель Совнаркома Исакеев. А статья «Гнилая политика ЦК КП(б) Киргизии» (13 сентября) начинается словами: «...ЦК КП(б) опубликовал, наконец, коротенькое сообщение о том, что председатель Совнаркома Киргизии Исакеев и нарком земледелия Есеноманов выведены из состава бюро Киргизского ЦК». Далее сказано, что «ЦК КП(б)К выдвинул на работу наркома земледелия вместо Есеноманова второго секретаря ЦК КП(б)К Джиенбаева», т.е., по сути, сместил Джиенбаева с его более высокого поста. Напомню, что, по утверждению И. Николаева и И. Ушницкого, Исакеев и Есеноманов были выведены из бюро ЦК только 15 сентября, в отсутствие Аммосова. На самом деле, оба они были изгнаны из бюро ЦК, а Джиенбаев отстранен от должности второго секретаря еще 5 сентября, через четыре дня после появления статьи 31 августа (см. «Правда», 1937, 20 сентября).

    Таким образом, Аммосов реагировал на выступления «Правды» четко и оперативно. Почему же они появлялись и появлялись? Дело в том, что в это время (август-сентябрь 1937 года) центральной печатью проводилась прямо-таки оголтелая кампания по борьбе с «национализмом» в союзных и автономных республиках, и Киргизия в этом смысле не выделялась: ничуть не менее злобные статьи публиковались о партийном руководстве Узбекистана, Казахстана, Таджикистана, Башкирии, Бурятии, Дагестана. Везде, оказывается, «укрывали врагов народа». По публикациям принимались крутые меры. Так, 19-20 сентября в соседнем с Киргизией Узбекистане был исключен из партии первый секретарь ЦК КП(б)Уз. А. Икрамов, причем в решении пленума было прямо записано: «Передать дело о нем следственным органам» («Правда», 1937, 27 сент.). В Киргизии же в тот момент первого секретаря Аммосова не тронули. Значит, его в сознательном покровительстве «врагам» не подозревали, не было таких сигналов наверх и из НКВД Киргизии.

    То, что Исакеев и Уразбеков были «разоблачены не до конца» (вместо исключения из партии их лишь вывели из бюро ЦК), с точки зрения Москвы, не могло быть поставлено в прямую вину Аммосову. Ведь такие вопросы решаются не единолично, за них голосует все бюро ЦК. А Аммосов как человек новый в Киргизии (сюда он был переведен из Казахстана в конце марта 1937 года) не мог, естественно, сразу подобрать полностью послушное ему бюро. К появлению Аммосова здесь уже давно сложился круг людей, управлявших республикой, в который он вошел как инородное тело. Эти люди и подверглись критике в «Правде», и от них Аммосов должен был избавиться. Но как? Ведь они в бюро ЦК составляли большинство. Эти люди, похоже, и оказывали некоторое сопротивление репрессиям, пока стояли у власти.

    15 сентября, после появления статьи «Гнилая политика ЦК КП(б) Киргизии», все они по решению бюро ЦК КП(б)К были разогнаны. Кто же это сделал? Аммосова, как сообщают И. Николаев и И. Ушницкий, во Фрунзе не было. Джиенбаев, согласно «Правде», уже не работал вторым секретарем. Кто же вел бюро, ставил на голосование исключение из партии Джиенбаева, Уразбекова, Есеноманова и других (всего — 8 человек)? И. Николаев и И. Ушницкий неоднократно подчеркивают, что исключенные составляли в бюро ЦК «аммосовское большинство». Как же смогло оставшееся меньшинство «заголосовать» большинство?

    Есть в статье «Провокация» еще одна странность. Из текста вытекает, что по решению бюро ЦК КП(б) Киргизии от 22 сентября состоялся пленум... когда бы вы думали? «С 5 по 9 сентября» (!) Что здесь: авторы перепутали «порядок ходов» намеренно, чтобы запутать читателя, или запутались сами? Как бы там ни было, будем иметь в виду, что через четыре дня после второй статьи в «Правде» Аммосов созвал пленум ЦК. Этим все и объясняется. Согласившись с выводом из состава бюро ЦК Есеноманова и Уразбекова, пленум затем, по И. Николаеву и И. Ушницкому, доизбрал в бюро ЦК сразу 10 человек, взамен Джиенбаева выдвинул нового второго секретаря — Кенебаева. Вот это уже были подлинно «люди Аммосова», пришедшие к власти по его рекомендации, по его подбору. Они и исключили из партии 15 сентября Джиенбаева и его товарищей. Что Аммосова при этом не было, значения не имело: свои распоряжения он мог отдать Кенебаеву и по телефону, и по телеграфу. И что решения бюро ЦК были его решениями, хорошо показывает то, что, когда он вернулся во Фрунзе, против этих решений не возражал и в отставку не подал.

    Кстати, а где же был Аммосов 15 сентября? И. Николаев и И. Ушницкий об этом умалчивают. Может, не знают? Так вот, к их сведению: в те дни Аммосов в составе бригады ЦК ВКП(б) снимал с поста первого секретаря ЦК КП(б) Узбекистана Акмаля Икрамова... И не спешил он из Ташкента во Фрунзе, а досидел до конца пленума, вернувшись в Киргизию после 20 сентября. Так что за свое новое бюро ЦК он был спокоен. Исключив из партии 8 прежних членов, самого Аммосова оно не тронуло, лишь для порядка, как полагалось, покритиковало за то, что до поры поддерживал исключенных.

    Но случилось неожиданное. «Многие парт. организации республики, — пишут И. Николаев и И. Ушницкий, — не приняли решения бюро ЦК КП(б) Киргизии, произошел раскол. Положение обострилось. Ряд крупных парторганизаций поставил даже вопрос о созыве чрезвычайного съезда». Авторы при этом представляют дело так, будто бы рядовые коммунисты собирались на съезде защищать Аммосова и исключенных из партии членов бюро ЦК. На самом деле они ставили такой вопрос: почему большая часть старого бюро ЦК исключена из партии, а Аммосов остался на прежнем месте? Чрезвычайный съезд грозил Аммосову потерей поста.

    (Окончание следует)

    Иван Ласков

    /Молодежь Якутии. Якутск. № 21. 4 июня 1993. С. 10./

    *

    (Продолжение. Начало в номере от 04. 06. 93 года)

                                                         А БЫЛА ЛИ ПРОВОКАЦИЯ?

    К кому же обратился Аммосов за помощью в эту трудную минуту? К Сталину. Как свидетельствует следственное дело Аммосова, 23 сентября он отправил Сталину телеграмму, в которой обрисовал положение и просил прислать на специально созываемый пленум ЦК КП(б) Киргизии члена Политбюро Андреева, вместе с которым за несколько дней до того снимал Икрамова — чтоб Андреев защищал его от киргизских коммунистов.

    Безусловно, Сталину Аммосов был известен как исполнительный и преданный партработник, неуклонно проводивший генеральную (т.е. сталинскую) линию. Вот характерный штрих. После того, как встал вопрос о пребывании Аммосова в партии, им 14 ноября 1937 года на имя уполномоченного КПК по Киргизии было подано «Объяснение о своих ошибках по работе в Киргизии и о своем партийном 20-летнем прошлом». Перечисляя свои заслуги перед ВКП(б), среди прочего Аммосов писал: «Находясь с обследованием в качестве ответственного инструктора ЦК ВКП(б), я принимал руководящее участие в развороте борьбы на знаменитом 4-м курултае Компартии Узбекистана против буржуазных националистов — против Икрамова и всей его своры». Это значит, еще в 1929 году «разворачивал борьбу» против «узбекского национализма». Так что приглашение его в бригаду, снимавшую Икрамова в 1937 году, было отнюдь не случайным.

    С 1932 по 1937 годы Аммосов работал в Казахстане первым секретарем обкомов ВКП(б) нескольких областей. Как показывает следственное дело, работал в полном контакте с органами НКВД. Да иначе и не совершил бы он самый большой рывок в своей карьере, на должность первого секретаря ЦК компартии союзной республики в 1937 году, когда вокруг летели головы всех, кто препятствовал НКВД творить черные дела.

    Зная все это, Сталин помог — чрезвычайный съезд, которого боялся Аммосов, не состоялся. На очередном пленуме (приехал ли на него Андреев, неизвестно) были приняты крутые решения. В «Объяснении о своих ошибках...» Аммосов писал: «После III пленума ЦК продолжалось дальнейшее разоблачение врагов — посажены Жыктыбеков, Токомбаев, Таунин, Ескомбаев, Баялинов и др., началось очищение организации Киркавполка от вражеской агентуры. Было раскрыто вредительство на сахарном заводе в Канте. На бюро ЦК был заслушан доклад тов. Лоцманова о ходе разоблачения врагов. Были созданы ряд комиссий по разработке мероприятий по ликвидации последствий вредительства (по НКЗему, НКПросу, НКХозу, Наркомсовхозов). Работа этих комиссий подходила к концу». И самокритично добавил: «Но все это крайне недостаточно».

    Как видим, в октябре 1937 года, т.е. в месяц, непосредственно предшествовавший трагической нелепости, происшедшей с Аммосовым на демонстрации, киргизский ЦК усердно «пахал» в одной упряжке с НКВД. А И. Николаев и И. Ушницкий выдумывают, будто в это время «Максим Кирович повел наступление на НКВД республики».

    Однако, как понимать слова о «гнилой либеральной линии», содержащиеся в постановлении бюро ЦК КП(б) Киргизии от 7 ноября 1937 года, которым Аммосов был снят с должности секретаря ЦК?

    Действительно, Аммосов поначалу поддерживал отдельных местных деятелей, которые вскоре, при самом же Аммосове, были «разоблачены» и репрессированы. Сам он объяснял эту поддержку так: «В сравнительно небольшой 7-месячный срок я сделал в Киргизии гораздо больше ошибок, чем за 20 лет пребывания в партии. (...) Как я вижу теперь, на мою долю, как первого секретаря, выпадала исключительно важная задача — разгромить гнездо буржуазных националистов, орудовавших в течение 15 лет. Но, к сожалению, с этой задачей я не справился.

    Где причины этого? Они, конечно, кроются во мне, в моих ошибках и недостатках. С первых дней приезда я оказался окруженным врагами, которые стремились, пользуясь моей неосведомленностью о их прошлом продолжать за моей спиной свои гнусные дела и, в частности, сохранение и расстановку своих кадров.

    Тактически я вначале был обманут выдвигавшейся тогда на первый план борьбой и разоблачением троцкистской «семейки» Белоцкого (М. Л. Белоцкий — предшественник Аммосова на посту руководителя Киргизской партийной организации. Был репрессирован, погиб. — И. Л.). Маневр буржуазных националистов изобразить себя жертвами Белоцкого удался, благодаря моей слепоты» («Объяснение о своих ошибках...»). А днем позже он писал Ем. Ярославскому: «Никто не хочет понять здесь, что я всего в Киргизии — 7 мес., что я может не знал — что враги здесь сидели и вели подрывную работу уже 15 лет, что их раньше никого не знал. Поэтому о каком-либо сознательном покровительстве их — не может быть и речи».

    А тут еще такая подробность. Оказывается, Аммосов и сам настаивал в НКВД на аресте некоторых людей. В следственном деле его имеется очень интересный документ — письмо Ежову наркома внутренних дел Киргизии Четвертакова, снятого с должности после выступлений «Правды». Признавая, что он «затянул дело разоблачения врагов народа», Четвертаков среди тех обвинений, которые ему предъявлялись на продолжавшемся четыре вечера партсобрании в НКВД Киргизии, перечисляет и такое: «Не арестовал бывшего зам. пред. СНК Киргизии Щербакова, игнорируя в этом отношении совет секретаря ЦК тов. Аммосова». И отвечает на это обвинение так: «Если я и тянул с арестом Щербакова, то только потому, что в отношении его не было никаких конкретных данных». А Аммосов, выходит, и без «конкретных данных» настаивал на аресте.

    В «Объяснении о своих ошибках...» он так характеризовал наркома внутренних дел: «Четвертаков ознакомил меня пакануне съезда партии с. показаниями кого-то  (фамилии не помню) о причастности Джиенбаева или Эссенеманова и еще кого-то к к.р. организации, причем Четвертаков фамилии Джиенбаева и других принес мне тщательно зачеркнутыми, заявив при этом, что он пока этому показанию не придает особого значения. Четвертаков мне вовсе, не показывал показания Рыскулова, показания еще кого-то из арестованных на Юлдашева и во время выдвижения кандидатуры последнего на пост пред. ЦИКа, несмотря на упорные вопросы товарища Дударева, промолчал об этих показаниях и крепко вместе с другими членами бюро поддержал кандидатуру Юлдашева. (...) Теперь уже ясно установлено, что Четвертаков скрывал от меня и от всей парторганизации огромное количество старых и новых материалов, разоблачающих Джиенбаева, Исакеева и др.». Выходит, их вовсе и не Аммосов спасал, а своими средствами энкавэдэшник Четвертаков!

    Здесь уместно вспомнить о комиссии, созданной ЦК КП(б) Киргизии 16 июля 1937 года. Создание этой комиссии подается И. Николаевым и И. Ушницким как свидетельство некоей борьбы Аммосова с НКВД. Однако достаточно сказать, что возглавить эту комиссию было поручено Джиенбаеву — по свидетельству Четвертакова, члену «революционной тройки»: ясно, что никакой борьбой тут и не пахло. Создана же она была после того, как ЦК ВКП(б) переслал в Киргизский ЦК жалобы на незаконные аресты, поступившие из Киргизии. Таким образом, комиссия была создана для «галочки», для рапорта наверх.

    Итак, встряска, произведенная публикациями «Правды» во Фрунзе, закончилась тем, что Четвертаков за плохую борьбу с «врагами» был снят с работы и исключен из партии (дальнейшая его судьба мне неизвестна). Аммосов же на посту своем сохранился и совместно с новым наркомом Лоцмановым приступил к настоящему прочесыванию кадров. Сам он, правда, был уже «на заметке», так как в Ленинграде в качестве японского шпиона его назвал арестованный Тэки Одулок, и об этом в Киргизском НКВД стало известно. Однако не сорвись с его уст «преступная» оговорка, оставайся он секретарем ЦК, вряд ли был бы арестован в ближайшее время, а может, и не был бы арестован вовсе. В начале его страданий было нечаянно сорвавшееся слово.

    И не может быть никаких сомнений, что это слово было. «Как это произошло? — писал Аммосов в «Объяснении о своих ошибках...». — Под самый конец демонстрации у всех у нас, стоявших на трибуне, вызвало огромный подъем прохождение на грузовиках колонны демонстрантов. В состоянии охватившего меня подъема, я начал без остановки и перерыва, видя конец демонстрации, подряд бросать лозунг «Долой фашизм, да здравствует коммунизм» (лозунг, кстати, повторенный мною в этот день десятки раз). На 3-м выкрике лозунга от частого повторения в первой половине лозунга у меня сорвалась с уст контрреволюционная фраза. В тот же момент кто-то меня одернул, и я сам немедленно исправился, правильно повторил лозунг. (...) Фактическая сторона дела здесь изложена мной абсолютно верно, что подтвердил целиком в своем выступлении на бюро ЦК 7 ноября т. Лоцманов (Наркомвнудел), стоявший на трибуне рядом со мной». Выходит, Лоцманов даже пытался как-то помочь Аммосову, подтвердил на бюро ЦК: мол, случилась оговорка, и Аммосов ее тут же исправил.

    Большего для Аммосова ни он, ни кто другой из членов бюро сделать не мог, ведь оговорка была зафиксирована на местном радиоузле. Дежурившая здесь в день демонстрации сотрудница НКВД так докладывала в своем рапорте: «Во время трансляции демонстрации с Красной площади г. Фрунзе один из приветствующих с правительственной трибуны произнес к/р лозунг «Долой коммунизм», этот к/р лозунг был передан по трансляционной сети радиоузла по г. Фрунзе и через ст. РВ-6 передан в эфир, так как предотвратить передачу было невозможно»...

    Иван Ласков

    /Молодежь Якутии. Якутск. № 21. 4 июня 1993. С. 10./

 

 

    Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

    Юстына Ленская,

    Койданава