ЎЎЎ Міхась Даніленка. Падарунак з Якутыі ды Іван Ласкоў з Якуцку. Кайданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                    НЯВЫДУМАННЫЯ АПАВЯДАННІ

                                                                 ПАДАРУНАК З ЯКУЦІІ

    Часам, калі надараецца патрэбны настрой, я падыходжу да кніжных паліц уласнай бібліятэкі і бяру ў рукі то адну, то другую кнігу. Яны — як добрыя субяседнікі: аб многім напомняць, пра многае раскажуць. Пестрака, Астрэйкі, Бялевіча, Шамякіна, Брыля... Аўтараў некаторых ужо няма сярод нас, але цёплыя надпісы на тытульных старонках уваскрашаюць дні, калі меў шчасце сустрэцца з гэтымі людзьмі, дружыць, слухаць.

    Вось кніжка выдатнага савецкага педагога Васіля Аляксандравіча Сухамлінскага “Чалавек непаўторны”. Выдадзена выдавецтвам “Моладзь”. Прыслаў яе Сухамлінскі з Украіны, з вядомага сёння на ўсю краіну Паўлыша ў шэсцьдзесят пятым годзе, каб напомніць аб сардэчнай сустрэчы ў Літвінавіцкай школе — на радзіме Лепяшынскага на Кармяншчыне. Цёплая і запамінальная была сустрэча. На дзіва сардэчны і таленавіты быў чалавек. На жаль, як часта гэта бывае, зразумеем поўнасцю мы гэта, калі чалавека ўжо сярод нас няма.

    Але не пра тое я хачу тут нагадаць.

   Не памятаю, з якой нагоды я атрымаў ліст з далёкай Якуціі ад пісьменніка Івана Ласкова. Ён паведамляў, што сам родам з Гомельшчыны. А як закончыў Літаратурны інстытут імя Горкага, ледзь не ўладкаваўся ў “Гомельскую праўду”. Тады мог бы працаваць поруч са мной. Ды лёс распарадзіўся іначай. Родных на Гомельшчыне ў Івана нікога не засталося, і ён паехаў на радзіму жонкі — у Якуцк.

    Суровую прыроду паўночнага краю Ласкоў шчыра і назаўсёды палюбіў. А што прырода надта суровая, пацвярджае хоць бы такі факт з аднаго яго ліста: у адну з зім ніводная пакаёвая кветка ў яго кватэры не выжыла, акрамя сталетніка.

    Вядома ж, Іван Ласкоў творча працуе, выдае кнігі і ў Бсларусі. і ў Якуціі. Адну з іх — “Івановы” — аўтар даслаў мне. У яе апавяданнях Іван расказвае пра працавіты. сумленны народ, пра суровую і прыгожую прыроду Поўначы, пра тое, як хораша адчувае чалавек у дружнай сям’і народаў нашай краіны. І калі чытаў гэту кнігу Ласкова (ён пісаў яе па-беларуску, потым перакладаў на рускую мову), мне яшчэ больш агіднымі здаваліся енкі ізгояў, што некалі бяздумна пакінулі маці-Радзіму, а пасля ўмольваюць, каб ім дазволілі вярнуцца назад. Моляць назойліва і пакаянна. I спавядаюцца ў сваіх грахах...

    У пісьмах Ласкоў расказвае, што ў Літінстытуце займаўся ў семінары Льва Озерава, а з нашым земляком, вядомым савецкім паэтам Дзмітрыем Кавалёвым не раз сустракаўся ў Маскве. Ён пісаў водгук на яго дыпломную работу.

    Не ўтрымаюся, каб не прывесці вытрымкі з Іванавага ліста ад 23 красавіка 1979 года. “Нарэшце пацяплела і ў нас, — піша ён, — хоць снег яшчэ ляжыць. Крыгаход на Лене будзе 13-20 мая. Гэтага дня мы ўсе чакаем нецярпліва...”

    Уяўляю, як у доўгую зімовую ноч да пісьмовага стала садзіцца чалавек і ў сваіх творах пачынае расказваць пра адважных аленяводаў, паляўнічых на нерпу, маржоў. А ў суседнім пакоі яго сын беражліва пераліствае чарговы том Беларускай Савецкай Энцыклапедыі: ён нарадзіўся у Якуцку, але добра чытае па-беларуску. Працуе і жонка Ласкова — вядомая якуцкая пісьменніца...

    Міхась Даніленка

    /Гомельская праўда. Гомель. № 2. 3 студзеня 1984. С. 4./

 

 

    Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

    Юстына Ленская,

    Койданава

 

 

 

ЎЎЎ Іван Ласкоў. Шляхі-дарогі аўтара "Якутаў". Койданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                      ПУТИ-ДОРОГИ АВТОРА «ЯКУТОВ»

    В предисловии к новому изданию «Якутов» С. А. Степанов («Якутия», 14.05.93) излагает биографию автора. Но только вкратце. Кроме того, в предисловии встречаются неточности. Чувствуется, что С. А. Степанов плохо знаком с польскими источниками. Потому и осмеливаюсь предложить читателю свою статью, написанную по самым разным материалам, в том числе воспоминаниям Серошевского.

    Серошевский Вацлав (в России — Леопольдович) происходил из старинного шляхетского рода. Три поколения Серошевских: дед Каэтан, отец Леопольд и сам Вацлав, а возможно, и прадед — участвовали в польском национально-освободительном движении. Серошевские, можно сказать, неустанно боролись за свободу Польши с 1794 по 1918 год — от дня, когда она оказалась порабощенной, до дня свободы.

    Отец Серошевского был активным участником восстания 1863 года. Схваченный царскими властями, он несколько лет томился в Варшавской цитадели, а затем эмигрировал в Австро-Венгрию. Мать Вацлава умерла, когда мальчику было около восьми лет. Имение оказалось разоренным, многочисленных сестер Вацлава разобрали родственники. До 16 лет находился под опекой родных и Вацлав. К этому времени он успел окончить лишь несколько классов гимназии, из которой его, по сути, вынудили уйти за протест против русификации гимназии. В течение двух лет подросток Серошевский проходит «выучку» в слесарной мастерской, а затем становится рабочим железнодорожного депо. Огромная тяга к знаниям, прежде всего естественно-научным, приводит Вацлава в техническое училище, созданное при депо. В это время он вступает в контакт с первым социалистическим польским кружком, которым руководил известный революционер Людвик Варыньский. (Впоследствии Варыньский женился на сестре Серошевского Анне. Создатель первой польской марксистской партии «Пролетариат», Варыньский в 1883 году был арестован и приговорен к 16 годам каторги. В 1889 году он умер в Шлиссельбургской крепости).

    Серошевский ведет пропаганду среди рабочих, организует их самообразование, доставляет подпольную литературу. В его комнатушке постоянно ночуют рабочие-железнодорожники. Организация действовала без соблюдения конспирации. В июле 1878 года вместе с другими Серошевский был арестован и заключен в Варшавскую цитадель.

    Серошевский предвидел возможность провала и заранее готовил себя к пыткам. Желая проверить, на что способен, он однажды погрузил руку на несколько минут в кипяток, что едва не кончилось увечьем. Однако тюремщики применяли другую, более изощренную пытку. Заключенного среди ночи будили и переводили в другую камеру, не давая спать. Так повторялось каждую ночь. В результате Серошевский обошел чуть ли не все камеры цитадели. На подоконнике одной из них он обнаружил свою фамилию. Ее пятнадцать лет назад выцарапал отец…

    Молодой революционер не складывает оружия и здесь. Он участвует в выпуске газеты «Голос узника», пишет стихотворение «Чего же хотят они?», в котором выражает веру в скорую победу пролетариата над угнетателями. Стихотворение это вскоре, стало популярным не только среди польских революционеров, но и русских. На русский язык его перевел известный борец с царизмом Иван Каляев. В 1892 году оно дало название целому сборнику польских стихов, написанных узниками политических тюрем Варшавы и Познани.

    Через несколько месяцев после ареста Серошевского в Варшавской цитадели солдатом охраны был убит 16-летний заключенный Бейт. В тюрьме поднялся бунт. Заключенные стали ломать мебель. В камеру, где сидели Серошевский и Станислав Ланды, тюремщики ворвались в тот момент, когда Серошевский ломал оконную раму. В ответ на приказание «прекратить» разъяренный Серошевский швырнул обломком доски в начальника тюрьмы. За «вооруженное» сопротивление тюремной охране Серошевский и Ланды были отданы под военный суд. Грозила смертная казнь. Благодаря хлопотам сестры и несовершеннолетию «преступников» расстрел был заменен сначала каторгой, а затем вечным поселением в Сибири.

    Серошевский всю жизнь испытывал чувство вины перед Ланды за то, что своей горячностью подвел и его (Ланды не оказал сопротивления тюремщикам, но его, как и Серошевского, наказали по всей строгости). Через Москву, Нижний Новгород, Пермь, Тобольск, Красноярск, печально известным кандальным путем, друзей погнали в Иркутск. Здесь они надолго расстались: Ланды услали на Нижнюю Тунгуску, а Серошевского — в Верхоянск.

    Лишенный дворянства и вообще всех гражданских прав, Серошевский прибыл на «полюс холода» 21 мая 1880 года. Здесь к тому времени уже собралась довольно большая колония политических ссыльных, по большей части народников. Серошевский поселился в юрте вместе с несколькими ссыльными, жившими коммуной. Не получавшие даже положенного трехрублевого пособия, все они постоянно голодали. Предусмотрительно купив в Якутске необходимые приспособления и инструменты, Серошевский устроил в соседней юрте слесарную мастерскую, в которой стал починять по заказам местных жителей ружья, домашнюю утварь, даже часы. К сожалению, денег это приносило совсем немного.

    Особенно сблизился Серошевский с Яном Заборовским — ссыльным поляком еще с 1863 года. Заборовский был женат на якутке и имел двоих детей. Работал он сторожем в местной больнице. Поскольку крошечного жалованья на семью не хватало, Заборовский все свободное время отдавал рыбалке и охоте. Он-то и преподал Серошевскому первые уроки. Впоследствии Серошевский в совершенстве освоил многочисленные приемы и способы якутских добытчиков. Вот как говорят якуты о ссыльном Александре в автобиографической повести Серошевского «В сетях»: «Все умеет. По-якутски говорить — мастер! На коне ездит, лодкой правит, сети ставит лучше, чем якуты. Все земли, все дороги знает — большой охотник!» Несомненно, в большой степени эти слова относятся и к Серошевскому.

    Увлечение рыбалкой чуть ли не закончилось для Серошевского в Верхоянске трагически. Добывая поздней осенью налимов, он провалился под лед и хотя не выпустил рыбу, наглотался ледяной воды и промок. Пока добежал до юрты, превратился в ледяную статую…

    Вскоре стало ясно, что в скромное жилье Заборовского начинающий булчут зачастил не только для того, чтобы поболтать с хозяином на родном языке. Здесь он познакомился с Аннушкой Слепцовой, двадцатилетней сестрой жены «пана Яна». Молодые люди полюбили друг друга. Сначала они жили в мастерской, а с наступлением сильных холодов переселились в крохотную каморку в доме богатого казака Большева. Здесь у них года через полтора родилась дочурка Маня.

    Первая же зима на полюсе холода привела ссыльную молодежь в смятение. Долгая полярная ночь, мороз за шестьдесят, туман… Казалось, к этому никогда не привыкнуть. Возможность провести здесь еще множество таких зим казалась кошмарной. Вот почему сразу же стали рождаться планы побега.

    Первый побег ссыльные предприняли летом 1881 года. Было их пять человек, среди них Серошевский. Беглецы купили коня под видом того, что собираются сеять хлеб. Насушили сухарей, переправили припасы и лошадь через Яну и двинулись в горы. Вскоре они заблудились. А когда вышли на открытое место, увидели, что перед ними… Верхоянск. Снова пошли через горы. Но тут у одного из них хлынула горлом кровь, и ради его спасения пришлось вернуться.

    Осенью того же года недалеко от устья Лены потерпела кораблекрушение экспедиция американца Де-Лонга, направлявшаяся к Северному полюсу. Часть моряков спаслась и оказалась в Верхоянске. Возмущенные невыносимыми условиями жизни политических ссыльных, американцы подсказали другой путь на свободу — Северным Ледовитым океаном на Аляску. Для этого нужно было построить судно, способное сплавиться вниз по порожистой Яне и пройти океаном вдоль побережья. Американцы предоставили ссыльным чертеж такой ладьи на десять человек, научили их сушить мясо для долгого путешествия (пеммикан) и ознакомили с условиями плаванья во льдах.

    Побег готовился всю зиму. Много было работы у «кузнеца» Серошевского. Ковал заклепки, винты и гайки, изготовил бензиновую кухню и прибор для определения географической широты, подзорную трубу. Металлические банки для пеммикана делал также он. Девять беглецов тронулись в путь вслед за ледоходом. Покидая Верхоянск, Серошевский думал об Аннушке. Он утешал себя мыслью, что немедленно выпишет в Америку жену и дочь.

    Нет нужды описывать этот захватывающий побег: в 1979 году в журнале «Полярная звезда» в моем переводе были напечатаны воспоминания Серошевского о нем (см. N 3). Здесь же мы только скажем, что беглецов все-таки догнали. Наиболее сурово были наказаны «зачинщики», в том числе Серошевский. Казалось бы, какая страшная даль для европейца — Верхоянск. Но в Якутии нашлась еще страшнее — Колымский округ. Вот его-то и определили Серошевскому как новое место жительства. В сопровождении казака Алексея, прозванного «трехгубым», Серошевский отбыл из Верхоянска ранней весной 1883 года. Нужно было спешить, чтобы успеть в Среднеколымск до весенней распутицы. На огромном пути в тысячу верст приходилось и спать в снегу, и недоедать, и проваливаться в предательские тарыны. Один из таких случаев едва не стоил Серошевскому гангрены. Все же в канун ледохода Серошевский и Алексей достигли Срэднеколымска. И… чуть не утонули, переправляясь через реку у самого города.

    А через короткое время Серошевскому пришлось отправиться в обратном направлении — окружное начальство местом жительства назначило ему урочище Андылах на Алазее, в трехстах верстах от Среднеколымска. Именно здесь, в несусветной глуши, без книг, без газет, без общения с хоть мало-мальски образованным человеком и решает Серошевский стать писателем, чтобы донести до цивилизованного мира все, что ему приходилось видеть. Здесь он пишет свой первый рассказ «Хайлах», здесь начинает работу над книгой, через много лет получившей название «Якуты».

    Суровые условия быта к середине зимы вызвали у Серошевского жестокий ревматизм. Дошло до того, что он с трудом передвигал ноги. Написал в окружную полицию, чтобы ему позволили переехать в Среднеколымск для лечения. Позволение пришло в середине марта.

    В Среднеколымске Серошевский вновь занялся кузнечным и слесарным ремеслом. Дела пошли настолько хорошо, что он смог даже послать в Верхоянск Анне пятнадцать рублей. Но поправившего здоровье ссыльного 21 июля 1884. года вновь отправили на Алазею, на сто километров севернее Андылаха — в урочище Енжа.

    Молодого писателя охватило уныние. Вновь зародились в мозгу планы побега — на этот раз с чукчами (чукчи царскому правительству не подчинялись). Даже начал учить чукотский язык. Трудно сказать, чем могло закончиться это предприятие. К счастью, неожиданно для изгнанника пришла бумага, позволяющая ему переселиться южнее. Лишь в Якутске узнал Серошевский, что его сестре Павлине каким-то образом удалось попасть к генерал-губернатору Восточной Сибири и упросить его облегчить судьбу брата.

    Из Среднеколымска в Якутск Серошевский ехал через Верхоянск. Здесь он повидался с женой. Было решено, что он вызовет Анну к себе, как только позволят условия. Но случилось иначе. На Алдане, в 3-м Баягантайском улусе, куда его определили (сюда он прибыл 1 февраля 1885 года), у него не оказалось даже отдельного жилья. Ссыльные жили втроем в одной юрте. Жили впроголодь, так как земельный участок, обещанный властями, не был выделен. Серошевский первым делом нанял лошадь и поехал в Чурапчу и Амгу, где в то время жило немало политических ссыльных. У Пекарского он одолжил якутский словарь и грамматику Бетлингка. Удалось ему также достать труды Миддендорфа о Якутии, что очень помогло в создании «Якутов».

    Только летом для Серошевского и его земляка Корнелия Багриновского была построена юрта. Изгнанники вскопали клочок земли и засеяли. Но урожая надо было ждать и ждать. Серошевский на последние деньги купил несколько сетей и стал ловить рыбу…

    Прошел почти год. В конце зимы 1886 года Серошевскому дали знать, что его жена Анна по пути из Верхоянска к нему (через Якутск) задержалась в Кангаласском улусе из-за болезни, что она везет с собой Маню и просит немедленно приехать, так как сама наверняка умрет. Серошевский тут же двинулся в путь. «Я нашел Аннушку, — писал он через 55 лет, — в юрте одного из князцов Кангаласского улуса очень больной, почти без сознания. Тяжелая чахотка, да еще воспаление легких. Никакой врачебной помощи. От Якутска больше, чем сто километров… Бессильный, я вынужден был смотреть на тяжелую агонию женщины, с которой прожил в Верхоянске два года. Она сумела мне только сказать, что отважилась ехать ко мне из-за ребенка, который после ее смерти остался бы без всякой опеки. (…). Я тут же написал в губернию, чтобы мне позволили перевезти больную в город, но ответа не дождался: через несколько дней Аннушка умерла. Я похоронил покойную и вернулся в мой Баягантаиский улус с дочерью. Какое-то время я был словно оглушен всем этим…»

    Но нужно было жить. Нужно было заботиться не только о себе, но и о девочке. Серошевский хлопочет о переводе туда, где он мог бы заниматься сельским хозяйством. Такой участок освободился лишь через год в Намеком улусе. Здесь в течение пяти лет он пахал землю и растил скот. Помогала ему в этом пожилая якутка по имени Акулина.

    Здесь, как и раньше, Серошевский был постоянно окружен якутами. Прямо в его усадьбе постоянно жила одна якутская семья, которой некуда было деваться. Но особое паломничество окрестных жителей в дом Серошевского начиналось осенью, когда заканчивались полевые работы. Начиналась главная работа этнографа и писателя. За чашкой чая, за немудрящим угощением текли неторопливые беседы, звучали сказки, песни, олонхо. Молодой ученый-самоучка торопливо записывал то по-польски, то по-якутски, а то, и по-русски…

    Часто бывали у Серошевского и политические ссыльные. Иногда они поселялись здесь надолго. Серошевский рядом с домом построил юрту для своего друга Багриновского и вызвал его из Баягантайского улуса. Вскоре в этой юрте поселился и ссыльный Цобель. Сам Серошевский часто навещал окрестных политссыльных. Им он читал свои художественные произведения. В намской усадьбе Серошевского появилась повесть «На краю лесов’» — пожалуй, лучшая его вещь о якутах.

    Казалось бы, жизнь как-то устоялась. Расширялось пахотное поле. Росла дочь. Она уже неплохо говорила по-польски. Но Серошевский относился к тем людям, которым всю жизнь суждено жить на вулкане.

    В 1889 году в Якутске произошло событие, известное под названием «Монастыревская трагедия». Жандармы учинили физическую расправу над группой политических ссыльных, в основном евреев. Возмущение Серошевского не знало границ. Возникла мысль о мести. Серошевский помчался к окрестным ссыльным с предложением напасть на Якутск, поджечь дом губернатора, а самого губернатора, если удастся, убить. Для этого требовалось десять вооруженных людей, готовых на все. К счастью, присоединиться к этому безумному замыслу согласились лишь двое, и от мести пришлось отказаться.

    Через много лет другой политссыльный — Феликс Кон писал: «Якутская ссылка отнеслась к якутскому протесту («Монастыревке» — И. Л.) далеко не так, как балаганцы. Многие из ссыльных осуждали протестантов, а некоторые из них в этом осуждении доходили до пределов, весьма мало отвечавших их революционному прошлому. К последним принадлежал ныне пользующийся широкой известностью польский писатель Вацлав Серошевский». Воспоминания Серошевского показывают, насколько эти слова Ф. Кона несправедливы.

    В 1890 году исполнилось десять лет с тех пор, как Серошевский был доставлен в Якутию. К этому времени вышел царский манифест, позволявший таким ссыльным «при примерном поведении» получить паспорт с правом пребывания во всей Восточной Сибири. Серошевский начал хлопотать о паспорте. Он получил официальный ответ, что получит паспорт лишь в том случае, если за него поручится какая-либо крестьянская община. Серошевский завязал отношения с одной общиной. Поручительство ему было обещано в том случае, если он отремонтирует… мельницу. Вскоре мельница завертелась. Но до желанного паспорта было еще далеко.

    Между тем Багриновский и Цобель, жившие у Серошевского, мастерили лодку. На утлом суденышке, рассчитанном на двоих, они надеялись спуститься вниз по Лене и пройти Ледовитым океаном в Америку. Напрасно убеждал их Серошевский, что затея безумна: они ссылались на попытку самого Серошевскрого и его друзей, предпринятую десять лет назад. Стало ясно, что Багриновский и Цобель уплывут с первой водой. Серошевский поспешил в Якутск, чтобы успеть получить паспорт до их побега. Скрученный очередным приступом ревматизма, он оказался в больнице. Суставы распухли так, что больной не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Между жизнью и смертью прошло несколько недель.

    К тому времени, когда Серошевский вернулся домой, Багриновский и Цобель уже уплыли. Серошевского арестовали. К счастью, когда Серошевский лежал парализованным в больнице, ее посетил сам губернатор и запомнил, в каком положении находился ссыльный, хлопотавший о паспорте. Повторная ссылка «на край лесов» за помощь беглецам не состоялась.

    Багриновский и Цобель уплыли недалеко. Схваченные жандармами, они были приговорены к вечной ссылке в Верхоянск. Цобелю все же удалось вернуться в Варшаву. А Багриновский застрелился.

    Насколько Серошевский любил Багриновского, говорит хотя бы то, что свою повесть «Побег» он подписал фамилией друга…

    Повесть эта была написана много позже. Летом же 1892 года Серошевскому было не до творчества. Частью распродав по дешевке нажитое, частью раздарив окрестным ссыльным и якутам, с небольшим багажом, главную ценность в котором составляли этнографические записи, с девятилетней дочкой и драгоценным паспортом он отправляется в Иркутск.

    На этом закончилась первая, якутская часть путей-дорог Вацлава Серошевского. И не знал он, не гадал, что, вторая окажется еще длинней и головоломней.

    Иван Ласков.

    /Якутия. Якутск. № 95. 22 мая 1993. С. 2, 4./

 

 

    Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

    Юстына Ленская,

    Койданава

 

 

 

ЎЎЎ Іван Ласкоў. Сьвята з гарчынкай або як асучасьнілі кнігу Серашэўскага "Якуты". Койданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                            ПРАЗДНИК С ГОРЧИНКОЙ

                         ИЛИ КАК ОСОВРЕМЕНИЛИ КНИГУ СЕРОШЕВСКОГО «ЯКУТЫ»

    Когда писался очерк о книге В. Серошевского «Якуты» /«МЯ», 14 мая/, я не знал, что в Москве уже выходит в свет ее новое издание.

    Автор предисловия и, похоже, инициатор переиздания — историк С. А. Степанов. Комментарий составили М. Я. Жорницкая и Ш. Ф. Мухамедьяров. Книга издана на средства акционерной компании «Золото Якутии», возглавляемой Т. Г. Десяткиным.

    Большое им всем спасибо за память о главной книге писателя-изгнанника, за их труд. На широкой улице якутской этнографической науки сегодня праздник. Прекрасный шрифт, прекрасная бумага, долговечный переплет, серебристо-стальной супер с фотографией конца XIX века, переданной в цвете.

    И все-таки праздник этот — с горчинкой. Почему? Попробую объяснить, хотя кто-нибудь, возможно, и назовет меня брюзгой.

    Предисловие написано с должным уважением к Серошевскому и должной мерой объективности. Но годом первой публикации рассказа «Хайлах» назван 1900-й. На самом деле — 1890-й. Есть и другие неточности. Ничего не говорится о польских вариантах «Якутов».

    Последнее упущение, казалось бы, компенсируют авторы комментария. На с. 662 они пишут: «Монография В. Л. Серошевского была переведена на польский язык и переиздавалась три раза». Но ими не указано, во-первых, что переводил сам Серошевский, а во-вторых, что прижизненные польские издания «Якутов» — не переводы, а фактически новые варианты книги.

    …Современная полиграфическая техника позволяет без труда воспроизвести любую книгу в ее собственном виде. Поэтому факсимильный способ при переизданиях используется все чаще. У него бесспорные преимущества: не надо заново набирать текст и читать корректуру, что не только упрощает дело, но и позволяет избежать опечаток. А прежняя орфография, ничем не мешая чтению, лишь усиливает эффект старинности, придавая книге аромат того времени, когда она впервые вышла. Ротапринтом выпускают даже тонкие книжки стихов /Ахматовой, Цветаевой, Клюева и т.д./, которые можно было бы без большого труда переиздавать, набирая заново. Что же касается таких сложных в техническом отношении книг, как «Якуты», то их, как говорится, и сам бог велел воспроизводить факсимильно.

    Что такое «Якуты» 1896 года в полиграфическом смысле? Это 720 страниц большого формата. Почти на каждой сноски; некоторые из них настолько велики, что занимают более половины страницы. Это еще и 168 рисунков, масса таблиц. Хорошо заметно, что все это «упаковано» с большим трудом. Рассыпать такую гору материала очень рискованно: может, и соберешь потом, да чего только не потеряешь! А ведь «Якуты» — научный труд, из него терять ничего нельзя!

    Но С. А. Степанов и его коллеги решили осовременить Серошевского, придать ему, на их взгляд, более читабельный вид. То есть: одеть «Якутов» в современную орфографию.

    Что же из этого получилось?

    Общеизвестно, что в 1918 году из русского алфавита были выброшены буквы «ять», «i», «фита» и «ижица»; перестал ставиться на конце слова твердый знак. Мы к этому привыкли с детства. И если бы С. А. Степанов с коллегами ограничились этим, не трогая ничего больше, претензий к ним не было бы. Однако…

    Вот на с. 74 отмечаю формы: «сходной», «землей», «смолой», «зимой». А у Серошевского во всех этих случаях слова оканчиваются на -ю: сходною, землею, смолою, зимою. Зачем эта замена? Что она дает? Ничего не дает. Лишь нарушает авторский стиль.

    Дальше. На той же с. 74 выражение: «повторные пожары». А в издании 1896 года в этом месте — «повторительные пожары». Спрашивается, зачем было менять слово? Непонятное? Но почему тогда на с. 76 оно оставлено: «с того времени повторительные опыты… уже не прекращаются»?

    На с. 401 слово «отношение» /в смысле «пропор­ция»/ заменено на «соотношение». Устарел Серошевский? Но почему тогда на с. 251 «отношение» сохранено /«Теперь существует обратное отношение»/?

    Есть в русском языке выражение «штука скота», равнозначное «голове скота». Во времена Серошевского употреблялись оба словосочетания, о чем свидетельствует словарь В. Даля: «Пять штук скота, пять голов, скотин»/ т.4, с. 646/. Обоими ими для разнообразия пользовался и Серошевский. В новом же издании, особенно в главе «О распределении богатства, условиях труда и найма» бросается в глаза стремление вытравить «штуку скота», заменить на «голову скота». Опять-таки: зачем? Чтобы стиль Серошевского выглядел более бедным? Или издатели сочли, что «штука скота» — не по-русски, мол, не владел поляк русским языком в достаточной мере? Тогда почему они оставили «штуку скота» на сс. 250, 416, 417?

    А вот еще. У Серошевского сказано: «Есть одно хозяйство с 12 гол. на душу /17 ч. — 208 скота/ и одно с 18-ю /14 чел. — 260 скота/». Смысл полностью понятен и фраза в редактировании не нуждается, даже по отношению к скоту употреблено более современное «голова», а не «штука». Но издателей фраза чем-то не устроила, и на с. 402 читаем: «Есть одно хозяйство с 12 голов (так в тексте. — И. Л.) на душу /17 человек — 208 голов/ и одно с 18 /15 человек — 260 голов/». Видно, издатели забыли, что у человека тоже есть голова, в связи с чем «17 человек — 208 голов», «14 человек — 260 голов» звучит комично.

    Как видим, в только что процитированную фразу еще и вкралась грубая опечатка: «с 12 голов» вместо «с 12 головами». Такого рода огрехов в новом издании много. Например, на с. 402: «Скотоводство удачно сочетается с рыболовском» — вместо «рыболовством». Встречаются пропуски слов. На с. 75 читаем: «навряд ли сделало бы (земледелие. — И. Л.) здесь быстрые успехи, о которых мы сейчас будем говорить». У Серошевского после «здесь» стоит «те». Смысл в результате пропуска не потерян, но нарушена авторская воля. На с.416 — предложение: «1 хозяйство обладало сенокосами на остожий… сена». У Серошевского, во-первых, не «остожий», а «остожии», а во-вторых, после «на» стоит число 40, потеря которого совершенно меняет содержание фразы.

    наличие показанных отклонений от текста, к сожалению, делает новое издание мало пригодным для научного работника. Прежде чем им пользоваться, владелец должен будет скрупулезно сверить его с изданием 1896 года и внести исправления в почти 700 страниц — адова работа. Адова тем более, что есть и такая особенность. Как обычно ищут для слички одно и то же место в разных изданиях? По абзацам. А в новом издании царит совершенный произвол в отношении абзацев Серошевского: то в один сливаются два-три, то, наоборот, один абзац разбивается на два и больше. А ведь разбивка текста на абзацы — дело автора, а не издателя, который не вправе нарушать авторскую волю.

    За счет упразднения твердого знака на конце слов текст «Якутов» в новом издании занял несколько меньший объем. Кроме того, новая страница чуть вместительнее прежней. В результате «один к одному» не получилось, пришлось заново делать верстку. Трудности, которые при этом подстерегали, преодолеть удалось не везде. Например, на с. 402 не получилось дать хотя бы начало сноски к фразе «Такое количество считается у якутов признаком богатства», и после нее издатели добавили: «см. сноску на сл. (т.е. на следующей. — И. Л.) стр./». В принципе, это допустимо, но беда в том, что эти, их собственные слова, издатели не выделили из текста, приписав, таким образом, Серошевскому. А на с. 250 сталкиваешься с такой неслыханной вещью: из-за трудностей верстки дано с переносом число 243153: в конце одной строки – 243, в начале другой — 153.

    Важное место в издании 1896 года занимает предметный указатель. В нем больше 2 000 терминов. Сам Серошевский придавал ему очень большое значение: ведь по такой обширной книге путешествовать без «компаса» трудно. «Целый месяц правлю указатель», — писал Серошевский своему редактору Н. И. Веселовскому 21 января 1895 года.

    В новом издании из-за переверстки изменилась нумерация страниц. Поэтому работу по составлению предметного указателя требовалось провести заново. Осознавая, как она велика, издатели от нее отказались. В «Якутах» 1993 года предметного указателя нет, чему, конечно, не обрадуется ни один читатель.

    Не перепечатана, к сожалению, и карта Якутского округа, приложенная к изданию 1896 года. А ведь она не только интересна сама по себе как образец картографическою искусства XIX века, но и имеет историческое значении, поскольку на ней указаны границы улусов и наслегов.

    Очень жаль, что новое издание не открывается портретом автора. И портрет А. Ф. Миддендорфа, помещенный Серошевским, опущен напрасно. Миддендорф — тоже ведь исследователь Якутии, и современному читателю интересно знать, как он выглядел.

    Надеюсь, теперь понятно, почему праздник оказался как бы с горчинкой. А тираж в 40 000 экземпляров отвергает возможность немедленного подлинно научного переиздания.

    Что же делать? Думается, наилучшим выходом из этого положения было бы издание на русском /а если позволят средства, и на якутском/ языке третьего, наиболее совершенного варианта «Якутов», выпущенного автором на польском в 1935 году. Может быть «Золото Якутии» возьмет на себя и это, не менее трудное, но и не менее нужное дело?

    Иван Ласков

    /Молодежь Якутии. Якутск. № 20. 28 мая 1993. С. 10./

 

 

    Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

    Юстына Ленская,

    Койданава