2 Alba Ruthenia - Saga Sire

И. В. Пухов

РАБОТА Э. К. ПЕКАРСКОГО НАД ТЕКСТОМ ОЛОНХО

«СТРОПТИВЫЙ КУЛУН КУЛЛУСТУУР»*

(К проблеме научного редактирования эпического текста)

[* Статья впервые опубликована в сб. «Текстологическое изучение эпоса» (М., 1971. – С. 170-179).]

Эдуард Карлович Пекарский (1858-1934) — крупный лингвист, этнограф и фольклорист. Поляк по национальности, Э. К. Пекарский за участие в народническом движении России был сослан в 1881 г. в Якутскую область. В ссылке и началась его многолетняя научная деятельность. Пекарскому принадлежит заслуга быть создателем трехтомного «Словаря якутского языка» (свыше 25 тысяч слов), изданного Академией наук СССР» В работе ему помогали представители самых различных слоев якутского народа (первый якутский ученый С. А. Новгородов, выдающаяся сказительница, знаток якутского языка и фольклора М. Н. Андросова-Ионова и др.). Широкую поддержку его труду оказал и восточно-сибирский отдел Русского географического общества. С большим участием относились к работе Пекарского крупнейшие ученые России (К. Г. Залеман, В. В. Радлов, А. Н. Самойлович, Б. Я. Владимирцов, С. Е. Малов, К. К. Юдахин, Н. Ф. Катанов и др.). Работы Пекарского принесли ему широкое признание. Он удостаивался научных премий, а в советское время был избран членом-корреспондентом АН СССР (1927) и почетным академиком (1931).

Особое значение для фольклористики имеют три тома «Образцов народной литературы якутов», куда Пекарский помимо собственных записей включил записи других собирателей (И. А. Худякова, В. Н. Васильева и др.). В этом издании, осуществленном по типу «Образцов народной литературы тюркских племен» В. В. Радлова, главное месть занимает героический эпос олонхо.

Пекарский был не только составителем, но и редактором всех трех томов. Им проделана вся текстологическая работа, характеризуемая точностью и глубокой продуманностью исходных принципов.

Иллюстрацией послужит краткий анализ работы Пекарского над текстом олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур».

Олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» впервые было издано на якутском языке Э. К. Пекарским в 1916 г. [* «Образцы народной литературы якутов, издаваемые под редакцией Э. К. Пекарского, т. III. Тексты. Образцы народной литературы якутов, записанные В. Н. Васильевым», вып. I, сказка «Куруубай хааннаах Кулун Куллустуур», Петроград, 1916 (далее: «Строптивый Кулун Куллустуур», 1916).] Оно было записано этнографом Виктором Николаевичем Васильевым от известного якутского олонхосута (сказителя) Иннокентия Гурьевича Тимофеева-Теплоухова (1865-1962) в с. Амга Якутской обл. в 1906 г. [* У Э. К. Пекарского указывается 1905 г., но это дата отправления В. Н. Васильева в Туруханский край с экспедицией Академии наук, а запись олонхо осуществлена в Якутской области, куда он добрался в начале 1906 г.]

Сохранились свидетельства собирателя и самого сказителя о том, как проводилась запись олонхо. Из них можно заключить, что Васильев стремился к максимальной точности. Он пишет: «Все сказки [* В дореволюционных русских изданиях олонхо ошибочно называли сказкой, а олонхосутов — сказочниками.] записывались под диктовку сказочников (запись олонхо в ручную во время пения невозможна [* Запись под диктовку была неизбежной, так как олонхо исполняется в очень быстром темпе и объём его нередко превышает 20 тысяч стихотворных строк (средними считаются олонхо в 10-15 тысяч строк). Ни одной магнитофонной записи полного олонхо от крупных олонхосутов нет.]. — И. П.), причем я старался возможно точно воспроизвести их произношение. Во избежание возможных пропусков, изменений и сокращений со стороны того или другого сказочника, каждая сказка предварительно прослушивалась мною полностью в ее нормальной передаче при соответствующей обстановке и ее обычных слушателях» [* «Строптивый Кулун Куллустуур», 1916, стр. 1 («От собирателя»). Говоря о «нормальной передаче при соответствующей обстановке и ее обычных слушателях», В. Н. Васильев имеет в виду широко практиковавшееся раньше в якутском быту оказывание олонхо в семье, пригласившей олонхосута. Оно происходило в присутствии немногих гостей — преимущественно соседей.]. Олонхосут в свою очередь рассказывал: «Если я при диктовке пропускал повторяющиеся места, то Виктор Николаевич говорил: «Погоди, Иннокентий Гурьевич, надоело что ли? Как ты говоришь сейчас, олонхо что-то не получается плавно. По-видимому, пропустил что-то. Да, не так ты сказывал олонхо. Не пропускай, говори полностью», — и снова начинал записывать» [* Из автобиографии И. Г. Тимофеева-Теплоухова «О моей жизни», записанной якутским фольклористом Н. В. Емельяновым 22-24 декабря 1957 г. (Архив Якутского филиала Сибирского отделения АН СССР. Копия — в архиве сектора фольклора Ин-та мировой литературы им. А. М. Горького).].

Благодаря подобной тщательности, запись Васильевым олонхо «(Строптивый Кулун Куллустуур» до сих пор остается одной из наиболее удачных фиксаций якутского олонхо [* Точность записи олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» от Тимофеева-Теплоухова отмечалась неоднократно. Так, А. А. Попов, переводчик этого олонхо, пишет: «Следует отметить, что хотя В. Н. Васильев в 1906 г. только начинал свою этнографическую деятельность и не имел достаточного опыта, благодаря знанию языка с детства, сделал запись олонхо на весьма высоком уровне даже с точки зрения требований современной фольклористики» (А. А. Попов. От переводчика. Архив Якутского филиала Сибирского отделения АН СССР). Другой исследователь, Г. У. Эргис, в марте 1959 г. провел специальное прослушивание на сборе олонхосутов исполнения олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» Тимофеевым-Теплоуховым. Он отмечает исключительную память тогда уже престарелого олонхосута и большую достоверность записи Васильева. Эргис пишет: «Слушателей поразил он своей памятью и мастерством сказывания. Многие места из своего олонхо он сказывал буквально так, как было записано в 1906 году. В отдельных местах для достижения большей ритмичности он переставлял слова, однако порядок следования распространенных членов предложения, последовательность развития сюжета оказались устойчивыми даже в деталях. Иннокентий Гурьевич ввиду старческой слабости сокращал речи-песни персонажей олонхо» (Г. У. Эргис. О подготовке текста олонхо. Архив сектора фольклора Ин-та мировой литературы им. А. М. Горького).]. Сейчас все исследователи пользуются текстом Васильева (в издании Пекарского).

Удаче записи этого олонхо [* Во всем тексте, который записал Васильев, имеются только два пропуска в сюжете (эти пропуски отмечены Пекарским: «Строптивый Кулун Куллустуур», 1916, стр. 2 и 59). Но они все же не мешают пониманию содержания олонхо в целом.] способствовало то, что В. Н. Васильев, несомненно, хорошо знал олонхо. Он родился и вырос среди якутов в период широкого бытования олонхо и большого расцвета искусства олонхосутов. Конечно, нельзя считать, что в методе и в самой записи еще молодого тогда Васильева нет никаких недостатков. Васильев, по-видимому, не зачитал весь текст олонхосуту после завершения записи (но это за редкими исключениями не практиковалось и другими собирателями олонхо, так как на проверку потребовалось бы еще много дней).

У дореволюционных якутов не было общепринятой письменности и орфографии. Васильев в своих записях олонхо пользовался так называемой «академической транскрипцией». Но вследствие своей сложности она была неудобна для скорописи, невозможно было избежать огрехов. Кроме того, не обладая специальной лингвистической подготовкой, собиратель не смог достаточно точно обозначить все звуковые особенности олонхо. Устранить допущенные собирателем неисправности записи и предстояло Э. К. Пекарскому при подготовке издания олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур».

Ко времени издания в третьем томе «Образцов народной литературы якутов» олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» Э. К. Пекарский имел большой опыт собирания и публикации олонхо. В первом томе «Образцов народной литературы якутов» было издано двенадцать олонхо (в том числе семь полных текстов), записанных самим Пекарским, и три сюжета из прежних изданий. Во втором томе «Образцов» напечатан якутский текст «Верхоянского сборника» И. А. Худякова, в котором было четыре олонхо (в том числе одно крупное олонхо — «Хаан Дьаргыстай»).

В своей работе издатель стремился к максимальной лингвистической точности. Для Пекарского характерны:

1) исключительно бережное и внимательное отношение к народному слову, требование точного его воспроизведения в записи и в издании;

2) блестящее знание особенностей языка, всех оттенков слова,

3) умение находить в записи малейшую неисправность, малейшую неточность речи.

В свое время Пекарский подверг уничтожающей критике непродуманное, поверхностное отношение, некомпетентность редактора «Верхоянского сборника», приведшие к множеству ошибок и искажений текста записей И. А. Худякова и его перевода с якутского языка на русский.

Пекарский с возмущением приводил «крупнейшие примеры неразобранных редактором (или его переписчиками) слов, так или иначе изменяющих смысл текста», и добавлял: «Мелких же описок и опечаток, а также пропусков отдельных слов и целых фраз и не оберешься» [* Э. К. Пекарский. Заметки по поводу редакции «Верхоянского сборника» И. А. Худякова. — «Изв. Восточно-Сибирского Отдела Русского Географического общества», т. XXVI, № 4-5, Иркутск, 1896, стр. 201.].

Редакторы «Верхоянского сборника», чтобы не загрязнять подлинник исправлениями и помарками, для работы над текстом сначала снимали копию. По поводу издания «Верхоянского сборника» с подобной копии Пекарский пишет: «Точная копия в данном случае тем более важна, а описки, опечатки и недосмотры тем более нежелательны, что Худяков старался вполне передать все малейшие оттенки говора верхоянских русских [* В «Верхоянском сборнике» наряду с якутскими текстами есть тексты, записанные от местных русских старожилов.]. Между тем в некоторых случаях редактор или его переписчик исправляли этот местный русский говор (например, вместо простреливат напечатано постреливает, вместо широко раздолье — широкое раздолье, вместо тятинька — тятенька, вместо когды — когда и т. д.)» [* Э. К. Пекарский. Указ. соч., стр. 201.].

В то же время Пекарский упрекал редактора «Верхоянского сборника» за то, что он не исправлял явных ошибок самого Худякова.

Интересно мнение Пекарского о переводе якутских текстов, на русский язык: «Что касается знаков препинания, то Худяков, расставляя их в русском тексте, сообразовался с тою или иною конструкцией якутского текста, которая слишком отличается от русской. В печатном же издании знаки расставлены произвольно, без соображения с якутским текстом: иногда одна фраза разбита на две, отделенных одна от другой точкою, и, наоборот, две фразы, разделенные точкою, соединены в одну» [* Э. К. Пекарский. Указ. соч., стр. 202.].

Как мы увидим, стремление к полной языковой точности проявилось и при подготовке к печати олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур». В предисловии «От редакции» к изданию «Строптивого Кулуна Куллустуура» Пекарский писал, что при подготовке публикации «пользовались не подлинной записью, а копией, сделанной П. Н. Малыгиным, И. И. Говоровым, г. Носовым [* Речь идет о молодых якутах, проживавших тогда в Петрограде. М. М. Носов впоследствии стал народным художником Якутской АССР, а И. И. Говоров — переводчиком.] и (с 91 стр.) самим В. Н. Васильевым».

Но из дальнейшего сообщения Пекарского в упомянутом предисловии видно, что он пользовался не только копией. Он пишет: «Из рассмотрения рукописей видно, что В. Н. Васильев старался закрепить на письме выговор сказочника». И тут же продолжает, что «в беловых рукописях переписчики, в том числе и сам собиратель» (подчеркнуто мною. И. П.) допускали ошибки в транскрибировании.

По-видимому, копией переписчиков Пекарский пользовался как «беловой рукописью», на которой делал поправки и сличал ее в нужных случаях с рукописью первоначальной записи [* Судя по времени проживания в Петербурге переписчиков (а также и самого Васильева), переписка копии должна была состояться между 1910-1914 гг., т. е. незадолго до начала работы по изданию олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур». Следует отметить, что часть рукописи, которую переписывал и транскрибировал сам В. Н. Васильев (с 91 стр. книги), Пекарский называет «подлинником» (см. текст сносок), в то время как другую часть он и называет «рукописью».].

Э. К. Пекарский придавал серьезное значение подлиннику. Так, в статье «Миддендорф и его якутские тексты» он сожалел, что у него «нет подлинных текстов Миддендорфа», и подчеркивал: «Подлинные тексты могли бы помочь правильному толкованию произношения того или другого слова» [* Эд. Пекарский. Миддендорф и его якутские тексты. — «Зап. Восточного отделения Русского Археологического общества», т. XVIII, вып. 1. СПб., 1907, стр. 47.].

Едва ли можно сомневаться, что в работе над текстом олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» Э. В. Пекарский обращался и к рукописи первоначальной записи.

Как бы там ни было, олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» в издании 1916 г. под редакцией Э. К. Пекарского в текстовом отношении можно считать безупречным.

Чтобы иметь полное представление о степени точности и достоверности текста олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур», остановимся на текстологических исправлениях и замечаниях Э. К. Пекарского. Их можно сгруппировать так:

1. Слова, написанные в рукописи, по его мнению, явно неправильно (неверное транскрибирование, грамматические ошибки, описки, слова, написанные правильно, но не подходящие по смыслу), он исправлял или даже заменял (с соответствующей оговоркой).

Например, в рукописи было «ирэр былыт» — «теплеющее облако»; в тексте издания исправлено (стр. 7): «иирэр былыт» — «сумасшедшее облако» [* Гласные звуки якутского языка делятся на краткие и долгие. От длительности гласного зависит смысл слова. В современном якутском письме краткие гласные изображаются через одну букву (и : ирэр), а долгие — через две буквы (ии : иирэр). В академической транскрипции долгие гласные обозначались черточкой над буквой (ӣ : ирэр).]. Наличие в рукописи краткого гласного вместо долгого искажало смысл фразы.

В рукописи было: «дьиэҕитин иччилии» — «заселить ваш дом»; в тексте издания исправлено (стр. 15): «дьиэтин иччилии» — «заселить его дом». Эта ошибка привела к неправильной замене одного местоимения другим.

В рукописи было: «сэттэ дьиэктээх» — <жилище> «с семью отверстиями»; в тексте издания исправлено (стр. 5): «еэттэ сииктээх» — «с семью креплениями». Здесь очевидна подмена одного слова другим из-за близости звучания, что часто бывает и у самих олонхосутов.

В рукописи было: «малыччы мэлигир эбитэ үһү» — «вовсе не было, говорят»; в тексте издания исправлено (стр. 6): «мэличчи мэлигир эбитэ үһү». В живой якутской речи, особенно в поэтической, часто на всю фразу влияет характерный для якутского языка закон сингармонизма [* «По этому закону употребление в якутском языке как гласных, так и согласных звуков строго упорядочено определенными нормами и правилами. Так, гласные звуки в пределах одного слова сочетаются и стоят друг за другом в совершенно определенном порядке, как этого требует так называемый закон гармонии гласных. В одном слове могут встречаться или только задние (а, ы, ыа, о, у, уо), или только передние (э, и, иэ, ө, ү, үө) гласные. При этом за каждым гласным может следовать или тот же гласный или другой, ему постоянно соответствующий» (Г. М. Васильев. Якутское стихосложение. Якутск, 1965, стр. 20). Нередко закон «гармонии» гласных распространяется и на соседние слова. В приведенном случае задние гласные слова «малыччы» нарушают гармонию гласных во всей фразе, а Пекарский восстанавливает ее, заменяя «малыччы» соответствующим ему словом «мэличчи», по звукам «гармонирующим» с гласными других слов фразы: «мэличчи мэлигир» («вовсе нет»).].

Ошибка, вероятно, была допущена В. Н. Васильевым в процессе быстрой записи. Мог оговориться и сказитель при диктовке.

В рукописи было: «сайыҥы күн саар күөлүн айаҕын саҕа буолан» — «летнее солнце, став как отверстие большого озера»; в тексте издания исправлено (стр. 7): «сайыҥы күн саар күөһүн [* «Саар күеһүн» — букв.: «царский горшок».] айаҕын саҕа буолан»—«летнее солнце, став как отверстие большого горшка».

Как видим, простая описка совершенно искажала смысл фразы.

Во всех случаях Пекарский неправильно написанное слово показывал в сноске так, как оно было написано «в беловой рукописи»: ирэр, дьиэҕитин, дьиэктээх, малыччы, күөлүн [* В сносках Пекарский приводил только то слово, которое было написано неправильно.].

2. Во многих случаях Э. К. Пекарский, не внося исправлений в текст, давал в сносках различные варианты, сопровождая их то вопросительным знаком: синнэстиэ? (стр. 5, сн. 2 — к слову силигириэ: «раскачается» [* Вариант Пекарского «сиҥнэстиэ» обозначает: «обрушится».]; то знаком равенства: = субан (стр. 3, сн. 2 — к слову суман: «вольный, холостой»); то поясняя свою мысль словами: лучше: модун (стр. 5, сн. 1 — к слову дьип-хаан: «массивный»), обычно: тулхатыйыа (стр. 5, сн. 3 — к слову толугуруо: «расшатается»), вместо: көҥүлүнэн (стр. 5, сн. 5 — к слову көнньүнэн: «привольный»).

В некоторых случаях («неизвестные нам и сомнительные слова») он не давал вариантов, а ставил вопросы в тексте, заключая их в квадратные скобки: күндэли [?] балык («кюндэли-рыба»), аҥаат [?] балык («ангаат-рыба»).

3. Различные пропуски, а также слова и слоги, которые по мнению Пекарского следовало бы ввести в текст, он давал в квадратных скобках: «алта хос чиргэл [мас] муосталаах эбит» (стр. 5) — «оказывается, имел шестирядный пол из крепкого [дерева]».

Древние якуты знали только земляной пол. Впоследствии у них появились и деревянные полы, которые якуты просто называли «мост» (муоста), а дома (юрты) с таким полом стали называть «муосталаах дьиэ» — «замощенный дом». Указание, что пол богатыря не простой, а устлан крепким деревом во много (в данном случае в шесть) рядов, в олонхо превратилось в традиционную гиперболу. Таким образом, здесь Пекарский следует традиции олонхо и исправляет упущение олонхосута или (что более вероятно) собирателя.

Приведем еще несколько подобных примеров. В рукописи было: «орулуур олох мастаах» — «имеет ревущую табуретку». Пекарский дает в квадратных скобках слова, которые более подходят к данному случаю: «орулуур [удьаалаах, олоҥхолуур] олох мастаах» (стр. 5) — «имеет ревущий [черпак, сказывающую олонхо] табуретку» [* В якутском языке нет различения по родам, поэтому взятые в скобки слова не нарушают согласования слов, оставшихся здесь за квадратными скобками.]. И здесь он следует традиции олонхо: в олонхо в таких случаях «ревущим» обычно называется черпак (ибо предполагается, что он такой большой и вычерпывает так много жидкости, что она вычерпывается и льется с шумом, «напоминающим» рев). Но «сказывать олонхо» черпак «не может»; этим свойством в олонхо наделяется табуретка, имеющая как бы симпатическую связь с олонхосутом, который сказывает свои олонхо, обычно сидя на табуретке [* В бытовой обстановке, в зимние вечера, сказывая в полумраке юрты семье, пригласившей его спеть, олонхосут обычно садился на табуретку перед очагом — спиной к камельку, положив ногу на ногу. Он пел и декламировал, мерно покачиваясь корпусом, полузакрыв глаза, закрыв указательным пальцем или ладонью одно ухо. Это наиболее характерная поза поющего олонхосута, часто встречающаяся в описаниях исполнения олонхо. Во время пения на больших летних кумысных празднествах народ располагался на поле, крýгом, а певца сажали в центре, на подстилку из оленьей или лошадиной шкуры (якуты раньше овец не держали).]. Совершенно очевидно, что и здесь олонхосут или собиратель допустил упущение, исправленное Пекарским.

Особенно много вставок Пекарский давал в случаях более или менее явных пропусков.

Например, в рукописи было: «хаана-сиинэ сукуна курдук кытара кыыһан» — «густо покраснев, подобно сукну». Пекарский в этот текст вставляет пропущенное слово (стр. 79): «хаана-синнэ [кыһыл] сукуна курдук кытара кыыһан» — «густо покраснев, подобно [красному] сукну».

В рукописи было: «сэттэ иирээн дьэллик эмэгэтэ, кэлэн, самаҕын ыкк'ардынан уот-бурут булгунньахха инэңхааллылар» — «прибыв, семь духов [* Семь духов — здесь числительное семь представляет эпическое число.] раздора и скитаний проскочили между ног и исчезли в огненном ядовитом холме». Пекарский вносит характерное для олонхо разъясняющее уточнение (стр. 76): «сэттэ иирээн дьэллик эмэгэтэ, кэлэн, [биһиги киһибит] самаҕын ыкк'ардынан уот-бурут булгунньахха инэн хааллылар» — «прибыв, семь духов раздора и скитаний проскочили между ног [нашего человека] и исчезли в огненном ядовитом холме».

В рукописи было: «билиги удаҕан дьахтар, үс төгүл күн диэки өттүнэн дьиэтин төгүрүйэ хааман иһэн, булаайаҕынан [* Булаайах — плоская шаманская колотушка для бубна, обтянутая шкуркой с ног оленя.] саба охсон кэбистэ да, сэбэ-сэбиргэлэ алаас сыһыы быһаҕаһын саҕа көмүстээх кыһыл солко былаат буола түстэ» — «та женщина-шаманка, три раза обходя свой дом по ходу солнца, смахнула колотушкой — и вещи и снаряжение ее сразу превратились в расшитый золотом красный шелковый платок величиной с половину елани» [* Елань (алаас) — «луговое или полевое пространство, окруженное лесистою горою, [подгорная] долина» (Э. К. Пекарский. Словарь якутского языка, т. 1. М. - Л., 1958, стлб. 67).]. Пекарский вводит в текст пропущенные слова: «билиги удаҕан дьахтар, үс төгүл күн диэки өттүнэн дьиэтин төгүрүйэ хааман иһэн, булаайаҕынан [сэбин-сэбиргэлин] саба охсон кэбистэ да [бу охсорун гытта] сэбэ-сэбиргэлэ алаас сыһыы быһаҕаһын саҕа көмүстээх кыһыл солко былаат буола түстэ» (стр. 99) — «та женщина-шаманка, три раза обходя свой дом по ходу солнца, смахнула колотушкой [вещи и снаряжения свои], и [как только смахнула] вещи и снаряжения ее сразу превратились в расшитый золотом красный шелковый платок величиной с половину елани».

4. Слова и слоги, которые он считал лишними, Пекарский в тексте заключал в обычные скобки [* Чаще всего эти случаи относятся к вспомогательным, не имеющим самостоятельного значения, словам или слогам в слове; ограничимся одним примером: «ойбонун хайынын диэки(нэн) дагдас гына түһэр» (стр. 7) — «она, растопырив крылья, падает и садится возле проруби».].

5. Искаженный в рукописи порядок слов Пекарский в тексте заменял правильным: «өс таас саҕа» (стр. 5) — «как глыба камня»» В рукописи было: «таас өс саҕа» — «как каменная вражда».

Как видим, неправильный порядок слов в рукописи совершенно изменил значение фразы. Порядок слов, имевшийся в рукописи, показан и в сноске: «таас өс» (стр. 5, сн. 7) — «каменная вражда».

Таковы наиболее характерные исправления и замечания Пекарского. В одних только сносках насчитывается свыше 900 различных исправлений, замечаний, вариантов, вопросов.

Некоторые поправки устраняли редкоупотребительные формы диалектного характера. Например, в рукописи было: «нараҕар түөстээх» — «с выпяченной грудью»: в тексте издания исправлено (стр. 1): «нанаҕар түөстээх» (смысл тот же). Хотя в таких случаях исправленное Пекарским слово бывает предпочтительнее (ибо более употребительно), но возможно и произношение типа нараҕар, как особенность, присущая отдельным группам лиц (в данном случае олонхосуту).

Пекарский вносит исправление и в таком случае: в рукописи было: «отун- маһын кытары үүнэн — үөдүйэн тахсыбытым эбитэ буоллар» — «если бы я вырос и пышно развился вместе с травами и деревьями». Пекарский исправляет: «отун- маһын кытары үөскээн — үөдүйэн тахсыбытым эбитэ буоллар» — «если бы я зародился и пышно развился вместе с травами и деревьями». Бесспорно, предпочтительней фраза в редакции Пекарского (ибо здесь речь идет о самом зарождении героя, который не знает и гадает, откуда же он появился). Но нельзя считать грубой ошибкой слово үүнэн (по всей видимости, сказанное самим олонхосутом при быстрой декламации).

Все же в подавляющем большинстве случаев исправления Пекарского вполне оправданы. Следует только иметь в виду, что многие ошибки произношения могли принадлежать и самому олонхосуту. Каждый олонхосут часто по-своему произносил отдельные слова, имел свой выговор. Пекарский и в «Словаре якутского языка», и в «Образцах народной литературы якутов», и в других работах боролся за установление правильной речи, за определенные нормы произношения и языка. Тексты олонхо, как и тексты других фольклорных произведений, включенные в «Образцы народной литературы якутов», привлекали внимание Пекарского не только как памятники народного творчества. Они одновременно были и фразеологической основой его «Словаря якутского языка» [* Ср. характерное для его подхода высказывание: «Я нашел в них (речь идет о якутских текстах Миддендорфа.— И. П.) в высшей степени ценный для меня лингвистический материал. Именно я встретил: 1) новые, до сего не зарегистрированные мною слова, 2) новые значения ранее зарегистрированных слов, 3) указания на другое, не подмеченное ранее произношение известных слов, вызываемое заменою одних гласных или согласных другими или смягчением, некоторых согласных, 4) подтверждение многих моих догадок и, наконец, 5) разрешение некоторых сомнений» (Э. К. Пекарский. Миддендорф и его якутские тексты, стр. 47). Речь идет об отделе VI второй части книги А. Ф. Миддендорфа «Путешествие на Север и Восток Сибири» (СПб., 1878). Стр. 758-833 этой книги посвящены якутам, там же приведены якутские тексты, о которых говорит Пекарский.]. Пекарский стремился получить образцы чистой народной речи. И он не только исправлял явно неправильную запись собирателей или переписчиков, но вторгался и в самую речь олонхосутов, если находил ошибки в произношении или отклонение от общеупотребительного произношения данной местности.

На наш взгляд, теоретические положения Пекарского не вызывают возражения, как не вызывает возражения и его работа над текстом олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур».

Можно только заметить, что доведенное до крайности требование Пекарского об образцово-правильном тексте памятника могло бы привести к необоснованному исправлению или «подчищению» всех «неправильных» слов (в том числе и диалектного порядка), принадлежащих сказителю и точно воспроизведенных в записи, что, несомненно, привело бы к серьезному искажению особенностей языка сказителя. Выше мы заметили и некоторые тенденции Пекарского в этом направлении.

Но, во-первых, Пекарский был очень осторожен в этом отношении и, как мы видели выше, он сам категорически возражал против нивелировки местных говоров. Во всех же случаях исправления, как устанавливалось выше, прав бывал Пекарский.

Во-вторых, неправильно написанные и замененные им слова он, как уже говорилось, давал в сносках, а внесенные в текст новые слова и слоги заключал в квадратные или в обыкновенные скобки. Таким образом, Пекарский не уничтожал первоначальный текст записи, его можно легко восстановить и сравнить с исправлением Пекарского. Это одна из наиболее положительных сторон текстологической работы Пекарского.

/ И. В. Пухов. Якутский эпический героический эпос – олонхо. Публикация, перевод, теория, типология. Избранные статьи. Якутск. 2004. С. 7-19./

СКАЗКА ЛИ ОЛОНХО?*

(О жанре якутских олонхо)

[* Статья опубликована в сб. «Специфика фольклорного жанра» (М., 1973. - С. 256-267).]

До сих пор нет единого мнения о жанре якутских эпических сказаний - олонхо. До революции усилия ученых в основном были направлены на накопление материала: олонхо записывали, переводили, издавали [* Об этом см.: Пухов И. В. Якутский героический эпос олонхо: Основные образы. — М.: Изд-во АН СССР, 1962. — С. 8-18.]. Тексты сопровождались вступительными статьями (в них сообщались сведения об исполнении и бытовании олонхо и других жанров якутского фольклора) [* См., например: Виташевский Н. К материалам о якутских сказках // Живая старина. — Спб., 1914. — XXI, вып. II-IV.], пояснениями к публикуемым материалам, комментариями [* См. Образцы народной литературы якутов, издаваемые под редакцией Э. К. Пекарского (т. I — Образцы народной литературы якутов, собранные Э. К. Пекарским. — СПб., 1911; т. II — Образцы народной литературы якутов, собранные И. А. Худяковым. — Вып. I. — СПб., 1913; т. III - Образцы народной литературы якутов, записанные В. Н. Васильевым. - Вып. I. — Пг., 1916); Горохов С. Юрюн Уолан // Изв. Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. — 1884. — Т. ХV, № 5-6) и др.].

Разнообразные сведения справочного характера, касающиеся олонхо, имеются в трехтомном академическом «Словаре якутского языка» Э. К. Пекарского [* До революции было издано (в 1907-1917 гг.) пять первых из тринадцати выпусков «Словаря якутского языка».]. Материалы олонхо широко использовались в трудах по этнографии и мифологии якутов [* См., например: Серошевский В. Л. Якуты. Опыт этнографического исследования. — Т. I. — СПб., 1896; Кочнев Д. А. Очерки юридического быта якутов. — Казань, 1899; Трощанский В. Ф. Эволюция черной веры (шаманства) у якутов. — Казань, 1902.]. В работе В. Л. Серошевского «Якуты» устному народному творчеству посвящена глава «Народное словесное творчество», в которой говорится и об олонхо, в частности о жанре его. Специальных же теоретических исследований, посвященных олонхо, до революции не было.

В дореволюционной русской научной литературе олонхо принято было называть «сказкой». Термин этот в применении к олонхо был введен в научный обиход политссыльным, революционером-каракозовцем И. А. Худяковым (1842-1876) [* Иван Александрович Худяков находился в Якутии с 1867 по 1874 г. За короткий срок он успел выучить якутский язык и создать ряд замечательных работ. Среди них: Верхоянский сборник. Якутские сказки, песни, загадки и пословицы, а также русские сказки и песни, записанные в Верхоянском округе И. А. Худяковым // Записки Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. —Иркутск, 1890; — Т. I, вып. 3; Краткое описание Верхоянского округа / Под редакцией чл.-корр. АН СССР В. Г. Базанова. — Л.: Наука, 1969. Последняя работа (в ней даны обширные материалы и об олонхо) вышла лишь через сто лет после ее создания благодаря усилиям ленинградских ученых — директора Института русской литературы АН СССР В. Г. Базанова и старшего научного сотрудника этого института О. Б. Алексеевой, сумевших дать расшифровку трудного текста.].

И. А. Худяков не оставил специального теоретического исследования об олонхо и его жанре. Поэтому можно только сказать предположительно, что олонхо он назвал «сказкой», основываясь на фантастическом характере его сюжета. Некоторое влияние могла иметь и его прежняя работа над сказками. Следует отметить, что И. А. Худяков называл «сказкой» не только олонхо, но и все повествовательные жанры якутского фольклора: олонхо, собственно сказку, предания и рассказы на историческую тему (так называемые «исторические легенды и предания»). Но авторитет Худякова — первого крупного фольклориста, занимавшегося олонхо, фактического первооткрывателя этого эпоса, создал известную традицию. Вслед за ним и другие ученые стали называть олонхо «сказкой» («в подражание Худякову», по словам Э. К. Пекарского [* Пекарский Э. К. Якутская сказка // Сергею Федоровичу Ольденбургу. К пятидесятилетию научно-общественной деятельности. 1882-1932. — Л., 1934. — С. 423.]. Оценивая исследование В. Л. Серошевского «Якуты», Э. К. Пекарский отмечал несомненное влияние на него Худякова. «Что это так, явствует из всего того, что говорит Серошевский о разных родах якутских произведений, не производя между ними строгого разграничения» [* Пекарский Э. К. Якутская сказка. — С. 423.].

Однако и сам Э. К. Пекарский не смог до конца освободиться от подобного влияния. Он писал: «... под сказкой мы будем подразумевать различные виды якутской народной словесности, имеющие элемент фантастики» [* Пекарский Э. К. Якутская сказка. — С. 423.] 9. Но эпический жанр — явление многообразное, и всякое определение его, исходя из одного какого-нибудь признака, будет односторонним. Многообразие жанровых признаков олонхо Э. К. Пекарский хорошо понимал и сам. В этой же статье он отмечал: «Центральное место в якутской народной поэзии занимает олонхо. Тем не менее точно определить олонхо чрезвычайно трудно. Все-таки, помимо размера, основными признаками, отличающими олонхо от кэпсээн (т. е. сказки.— И. П.), является самый язык, сюжет и передача» [* Пекарский Э. К. Якутская сказка. — С. 426.]. Это уже принципиально иной подход, учитывающий не один признак, а многообразие признаков, определяющих эпический жанр. Исходя из этого, в «Словаре якутского языка» он дал правильное определение олонхо: «Героическая былина, эпическая песня о подвигах богатырей; героическая поэма, имеющая стихотворный размер» [* Пекарский Э. К. Словарь якутского языка. — Т. II, 1959. — Стлб. 1818.]. Но тут же в противовес только что сказанному добавлял: «сказка, вымышленный рассказ; история (т. е. русские сказки, вошедшие в якутский фольклор. — И. П.); басня» [* Пекарский Э. К. Словарь якутского языка. — Т. II, 1959. — Стлб. 1818. После слова «история» Пекарский в скобках вставляет букву «Н», а после слова «басня» — букву «Д». Они предоставляют начальную букву источника, из которого автор черпал данный вариант толкования. В большинстве случаев это означает, что ответственность за данное толкование автор возлагает на источник.]. Здесь противоречие совершенно очевидно. К тому же в народе олонхо не смешивают ни со сказкой, ни с «историей», ни тем более с басней. Еще В. Л. Серошевский отмечал: «Якуты считают признаком дурного вкуса, если сказочник в кэпсээн в неуказанном месте вставляет былинные обороты и позволяет себе без разбору смешивать обе формы» [* Серошевский В. Л. Якуты. — С. 610.].

Таким образом, дореволюционные работы, посвященные олонхо, малочисленны. Ученые, которые изучали якутский эпос, хотя и отмечали разницу между олонхо и сказкой и знали также, что сам народ их разграничивает, в конечном счете смешивали их. Происходило это или от одностороннего подхода к жанровым признакам олонхо, или от чрезмерно расширительного понимания сказки. Во многом сказалось и слабое знание творчества якутов и других тюрко-монгольских народов [* Известно, например, что Г. Н. Потанин усматривал в эпосе всех тюрко-монгольских народов Сибири только сказку.]. По мере накопления материала и сопоставления олонхо с эпосом тюрко-монгольских! народов эта ошибка постепенно преодолевалась. Так, известный тюрколог С. Е. Малов называл олонхо «якутскими эпическими поэмами» и сравнивал с «монгольскими былинами» и киргизским эпосом [* Малов С. Е. Предисловие // Ястремский С. В. Образцы народной литературы якутов, 1929. - С. I-VI. Отметим, что в тех же 20-х годах акад. Б. Я. Владимирцов называл эпос монголо-ойратов — «героическим эпосом» (см. его книгу «Монголо-ойратский героический эпос» (Пг., 1923)).]. Другой тюрколог, акад. А. Н. Самойлович, в свою очередь писал: «По-моему, олонхо — эпические поэмы» [* Самойлович А. Н. Якутская старинная устная литература (вступительная статья) // Якутский фольклор / Тексты и переводы А. А. Попова; литературная обработка Е. М. Тагер; общая редакция М.А.Сергеева. — М.: Сов. писатель, 1936. — С. 23.]. Академик А. П. Окладников, который специально занимается вопросами; древней истории и культуры якутов, в частности и якутского героического эпоса, называет олонхо «грандиозными эпопеями», «богатырскими поэмами» и считает, что олонхо принадлежит к «традиционным формам героического эпоса» [* Окладников А.П. Якутия до присоединения к Русскому государству: История Якутской АССР. — Т. I. — М.; Л., 1955. — С. 257.] 17. По его мнению, исторические условия способствовали тому, что якуты смогли сохранить «обширный запас эпических произведений» [* Окладников А.П. Якутия до присоединения к Русскому государству: История Якутской АССР. — Т. I. — М.; Л., 1955. — С. 257.] 18. Рассмотрению олонхо как героического эпоса посвящен и ряд других работ [* См. Эргис Г. У. Богатырский эпос якутов олонхо // Нюргун Боотур Стремительный. — Якутск, 1947; Пухов И. В. Якутский героический эпос олонхо, 1962.].

Но остаются вопросы, требующие дальнейшего исследования. К их числу принадлежит специфичность олонхо как формы героического эпоса. Акад. В. М. Жирмунский, стремясь показать историко-типологическое своеобразие эпоса ряда сибирских народов (в том числе и олонхо) и их отличие от памятников более позднего типа, предложил именовать их «богатырскими сказками» [* Жирмунский В. М. Сказание об Алпамыше и богатырская сказка. — М., 1960. — С. 195, 257 и др.]. Однако мы считаем, что термин «богатырская сказка» в данном случае не является подходящим, поскольку он как бы переводит древний героический эпос в другой жанр, приближает его к сказке. Конечно, у олонхо есть общие черты со сказкой (включая и богатырскую), но все же между ними имеются существенные жанровые различия...

Если герой олонхо — самый выдающийся представитель своего племени, то сказка в изображении центрального персонажа идет другим путем. Герой сказки — это только рядовой человек. Поэтому он вначале незаметен, не выделяется из окружающей среды, растворяется в ней. Даже в момент победы и торжества над врагом герой сказки не изображается необыкновенным и могущественным. Он побеждает врага не богатырской силой, а находчивостью, хитростью, смекалкой, а то и просто с помощью чудесного предмета, который был у него запрятан или который он получил от своих чудесных помощников и покровителей. Например, маленький, скромный герой якутской сказки Чарчахаан побеждает великана Ангаа Монгуса не потому, что он сильнее его, а потому, что он умнее и смекалистее [] 25. Герой другой якутской сказки — Чурум-Чурумчуку побеждает царя с помощью чудесного камня [* Образцы народной литературы якутов, собранные Э. К. Пекарским. — С. 462-463.]...

Итак, сюжет и композиция, историзм и героический характер содержания, язык и стиль повествования, стихотворный ритм и характер исполнения, наконец, объем произведений – все это показывает, что якутское олонхо, несомненно, относится к жанру героического эпоса, а не сказки (или богатырской сказки, как ее разновидности) или некоей переходной формы от сказки к героическому эпосу.

/ И. В. Пухов. Якутский эпический героический эпос – олонхо. Публикация, перевод, теория, типология. Избранные статьи. Якутск. 2004. С. 20-21, 25, 28-29./