.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
СЕРОШЕВСКИЙ
«ХАЙЛАХ»
В 1882 году, с первой весенней водой, из Верхоянска бежали девять политических ссыльных. План у них был такой: на специальную о построенной лодке спуститься по Яне в Северный Ледовитый океан, а там, вдоль берегов Азии, добраться до Аляски.
Полиция догнала беглецов в дельте Яны. Началось следствие. Зачинщиком был признан 24-летний поляк Вацлав Серошевский. Это он, знакомый с кузнечным ремеслом, изготовил для корпуса лодки несколько сот заклепок, винтов и гаек к винтам, соорудил бензиновую кухню, прибор для определения географической широты, подзорную трубу для определения расстояний, металлические банки для пеммикана (сушеного мяса). В наказание Серошевский был выслан еще дальше — в Колымский округ. Окружному начальству предписывалось поселить строптивца «на расстоянии не менее 300 верст от города, 100 верст от реки и почтового тракта».
На Алазее, в урочище Андылах, Серошевский впервые оказался один среди коренных жителей — якутов. Но вскоре он преодолел одиночество: освоил якутский язык и подружился с молодежью. Именно здесь, в глухом углу, отрезанный начисто от культурной жизни, от книг и газет, он решает стать писателем: «Буду описывать все, что тут вижу: леса, воды, горы и прежде всего людей… Стану писателем Сибири!..»
В Андылахе Серошевский и создал свой первый рассказ «Хайлах». Писал перьями, вырванными из крыльев дикого гуся. Чернилами служил густой отвар тальниковой коры, смешанный с сажей и ржавчиной. Единственным источником света служил огонь, неустанно пылающий в камельке юрты…
О начале своей литературной деятельности через много лет знаменитый писатель вспоминал так: «Прежде всего нам, политическим ссыльным, не разрешалось писать и печататься. Невозможно было даже мечтать о высылке рукописи почтой. Я вынужден был ждать оказии — возвращения кого-либо из отбывших срок товарищей на юг и в Европу. Новеллы мои, а через несколько лет и повесть, выехали из края якутов зашитые в шубу возвращающегося на родину ссыльного. Была это большая жертва с его стороны, так как в случае обнаружения возвращение его могло быть задержано, а я также был бы наказан. Печатать я должен был под псевдонимом и от псевдонима того отрекаться… Первые мои новеллы появились через два года после написания — повесть «На краю лесов» через шесть лет! Но увидел ее на книжной витрине только через десять лет, когда вернулся на родину».
Настоящий талант, как правило, проявляет себя сразу. Так было и с Серошевским. Именно первый его рассказ — «Хайлах» — и стал наиболее известным из ранних произведений Серошевского. Причина была не только в несомненных художественных достоинствах. Серошевский поднял в этом рассказе острейшую тему — уголовной ссылки в Якутию. Ведь поселение здесь отбывающих каторгу убийц и грабителей было обычным делом. Эти люди, не любившие и не умевшие трудиться, не только разоряли якутов нахлебничеством, но и нередко терроризировали их, не боясь ни властей, ни бога. В предисловии ко второму изданию своего сборника «Якутские рассказы» (1898) Серошевский писал: «Теперь якуты в лице своих лучших представителей стремятся приобщиться к совместной работе всего человечества. Знакомство их с русской наукой и цивилизацией, с христианством сыграло большую роль. К сожалению, в разрез с этим положительным воздействием идет работа ссыльно-поселенцев, которых толпами направляют сюда в последнее время и которые порочат имя русских в глазах инородцев. Они приносят весь ужас и разврат тюрем и разбойничьих притонов, которые они выдают за русские обычаи».
Таков и хайлах Костя Хрущев (хайлахами якуты называли уголовных ссыльных). В наслеге, где он поселен, Костя, согласно решению общины, живет по месяцу в разных семьях, которые должны его кормить. И вот приходит очередь Хабджия, бывшего десятского в своем наслеге. А у Хабджия молодая жена, красавица Керемес. И живет эта маленькая семья на отшибе, далеко от других людей. Хабджий предчувствует сразу, что хайлах в его юрту добра не принесет. Поэтому он пытается внушить Косте, чтобы тот перешел в другое место: «Вот мой дом! — сказал он, протягивая вперед руку. — Что, скверный, не правда ли? (…) В дождь вода течет на голову, зимой холодно; я ведь предупреждал, что я бедный человек. (…) Тебе нужен белый, хороший дом, — ты нуча (русский. — И.Л.), тебе нужно есть мясо и хлеб, под ногами иметь пол, на столе тарелки и серебряные ложки, а у нас ничего этого нет». Но Костя, заприметив Керемес, на красноречие хозяина изрекает: «Теперь лето! Теперь везде хорошо, а потом увидим».
Керемес жилец не понравился совершенно: «Ой! Какой громадный!.. А на роже волоса растут точно у собаки! — с отвращением заметила она мужу, ложась спать». Но Костю это не останавливает. Он начинает изо дня в день преследовать Керемес, устраивая за ней настоящую охоту, когда она собирает на дойку своих коров. Он благоговейно кланяется перед иконами, но это человек, лишенный стыда и совести; его «любовь» — это всего лишь прихоть человека, не отказывающегося от того, что можно безнаказанно взять.
Серошевский несколькими штрихами показывает его темное прошлое. В первую же ночь он приводит в ужас Керемес и Хабджия громкими воплями, издаваемыми во сне: «В прорубь!.. Знаю… напрасно… лучше… я вас… убил… я жить хочу… Мать пресвятая богородица… а за что?» В дальнейшем Хабджий пытается сделать из него помощника по хозяйству, но хайлах трудиться не хочет. Между Хабджием и им происходит такой знаменательный разговор: «Скажи мне, — говорит Хабджий, — что, у вас там, на юге, есть якуты?
— Якуты? Зачем?
Хабджий прочел удивление в глазах хайлаха, вытер рукавом рубахи пот со лба и, опершись на топорище, пояснил:
— Ты говоришь, что у вас там много хлеба, много коров и волов, много табунов лошадей; что там есть большие каменные города… широкие дороги… Кто же все это сделал? Кто же у вас там работает?.. Ты говоришь, что там нет якутов!
(…) По мере того, как якут развивал свои рассуждения, рука Кости сокращалась, лицо заливалось волной густой, горячей крови, губы дрожали.
— Кто работает? Дураки работают… И я пробовал работать! — вдруг крикнул он».
Наконец, хайлаху удается настичь Керемес в лесу: «Любишь ты меня? Хорош я?.. — спрашивал он, пригибая ее к земле.
— Убьет! Убьет! — прошептала, бледнея, женщина». И в дальнейшем хайлах насилует ее снова и снова, но не получает никакого ответного чувства: «Она, хотя и не защищалась, однако никогда не отвечала на его ласки, никогда не приходила в назначенное место, никогда не отвечала на его вопросы. Напрасно он ее ласкал и спрашивал, и удерживал, и приходил в бешенство, и бранился, и угрожал, — как только его объятия ослабевали, она вырывалась и быстро убегала». Она лишь подчиняется силе, отношение ее к хайлаху лучшим не становится: «Громадное, волосатое тело Кости внушало ей отвращение, а воспоминание его ласк, дышавших настоящим тюремным развратом и испорченностью больших городов, обливало ее лицо горячим румянцем стыда». «Постарайся достать кого-нибудь в дом. Я не хочу оставаться одна…» — говорит она однажды мужу. «Так, значит?.. Где же ты его встретила? Несчастье!» — крикнул Хабджий голосом, в котором звучало сдержанное бешенство и слышались слезы. Он приподнялся на постели и, грубо отталкивая протянутые к нему голые руки жены, кричал:
— Говори, говори, собака!
— Да нет же!.. Нет!.. Только я боюсь. Прямо так! Боюсь! — шептала якутка, подавляя рыдания».
На другой день в юрте Хабджия появляется новый жилец — старая Упача. Но, пользуясь тем, что она ничего не видит, хайлах насилует Керемес рядом со старухой. Ночью Керемес призналась мужу. «Хабджий… ревел, толкал ногами и безжалостно бил свою жену, которая только просила, чтобы бил тише, а то могут услышать… а сама до крови кусала себе губы, чтобы удержать рыдание. Наконец дикарь спохватился и, схватившись за голову, как ребенок, упал с плачем на грудь побитой».
С этого дня Хабджий не отходит от жены ни на минуту, совершенно забросив хозяйство. Но и это не спасает его от позора: обрушив на него град страшных ударов, хайлах вырывает Керемес прямо из супружеской постели и тут же, при муже, насилует ее.
Серошевский показывает, что в хайлахе наглость уживается с паническим страхом перед той опасностью, которая якобы исходит для него от Хабджия: «Молчание бора внушало ему ужас. Он видел разбросанные среди пней и листьев трупы таких же, как он, пришельцев, с размозженной головой или пулей в сердце. (…) Кто его любит? Кто за него заступится? Пропал бесследно!» Но слабовольный Хабджий лишь идет жаловаться к наслежному князю. Выслушав Хабджия, князь отправляется в его юрту, чтобы убедиться во всем на месте. Костя, однако, и не скрывает, что «любит» жену Хабджия: «А зачем же ты жену его трогаешь? — спросил князь необыкновенно строгим тоном.
— Трогаешь…— повторил, передразнивая его Костя, и приблизился к нему. — Я мужчина, — крикнул он — вот и трогаю… — и так ударил кулаком по столу, что тот затрещал, и что-то в нем сломалось.
Князь побледнел и отодвинулся немного.
— Ты не сердись, — сказал он ласковее, — а скажи, как и что… попроси волость… волость тебе не откажет и даст другую женщину. У этой уже есть свой муж.
— А если я не хочу другой? Князь замолчал».
Понимая, что возможна трагедия, князь решает все-таки забрать хайлаха от Хабджия. Он говорит Хабджию, что завтра придет к нему с мужчинами, а пока оставляет у него на всякий случай работника. В юрте никто не спит. Поутру Костя спотыкается о мешок с веревками, которыми его собираются связать. Догадавшись об этом, хайлах впадает в ярость. Он хватает топор и бросается к людям, пьющим чай. «Якуты остолбенели. Они смотрели на него, не двигаясь с места, но когда свистнул топор и ближе всех сидящая к хайлаху Упача бессильно покатилась на землю, они бросились к выходу. Одним прыжком, как тигр, догнал их Костя. Керемес бежала последней. Он схватил ее и оттолкнул вглубь юрты».
Забаррикадировав дверь, чтобы мужчины не смогли воити, хайлах начинает гоняться за Керемес. Хабджий «вздрогнул: в юрте раздался страшный крик ужаса, отчаяния, мольбы.
Хабджий кинулся к двери и ударил в нее кулаком. Но здесь крик уже затих и раздавался под одним из окон. Якут побежал туда. Но голос все убегал и звучал в разных углах. Хабджий, бегая за ним, кружил вокруг юрты, наконец, у одного из углов дома крик замер подавленный».
Через какое-то время приезжает князь с людьми. Дверь выламывают, врываются вовнутрь: «На полу лежал труп убитой Керемес. Из зияющей на груди раны еще струился ручеек коралловой крови; целая лужа ее собралась в углублении.
Над этой ужасной лужей, скорчившись, сидел хайлах и плескался в ней рукой.
Масло пахтаю! — сказал он с кривой усмешкой. Якуты бросились на убийцу».
Тут-то, наконец, проявляет «храбрость» и Хабджий: «Позволь! Позволь мне его убить! — молил Хабджий, обнимая колени князя. Но тот оттолкнул его…»
Так заканчивается этот рассказ. В нем нет прямого осуждения Хабджия: писатель больше сочувствует слабому, чем упрекает его. И все же несомненно, что рассказ обращен не только к передовому русскому читателю, с призывом защитить якутов от разгула чуждой уголовщины, но и к самим якутам, давая понять, что если они не защитят себя сами, никто их не защитит: ни князь, ни полиция, ни царь, ни бог, на изображения которого они крестятся в своих юртах.
Что касается Керемес, то это, на мой взгляд, один из лучших образов якутки во всей известной литературе. Всеобщая жертва — хайлаха, мужа, русского царизма — она умирает незапятнанной, кристально чистой.
С рассказа «Хайлах» начался большой писатель Серошевский.
Иван Ласков
/Молодежь Якутии. Якутск. № 19. 21 мая 1993. С. 10./
.png)
Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.
Юстына Ленская,
Койданава
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)
.png)