2 Alba Ruthenia - Saga Sire

niedziela, 24 maja 2026

ЎЎЎ Іван Ласкоў. Аблава. Койданава. "Кальвіна". 2026.

Иван Ласков

ОБЛАВА

...В начале 20-х годов на юге Якутии, на Дальнем Востоке были открыты новые месторождения золота. Советская власть остро нуждалась в валютном металле и готова была бросить на его добычу все, что имела. Но предложить золотодобытчикам могла очень мало. Техники — почти никакой, продуктов, одежды, обуви — тоже. Только бумажные деньги, которые, однако, можно было отоваривать лишь на «материке». Поначалу народ повалил на прииски в надежде на «фарт». Но «энтузиазм» скоро стал иссякать. Невыносимо тяжелая работа, жуткие морозы зимой, гнус и жара летом — мало было в этом привлекательного для «романтиков» из более уютных мест. Приезжали — и возвращались. Рабочих постоянно не хватало.

Вот тогда и вспомнили где-то наверху, что совсем рядом есть еще более нищая страна — Китай, а китайцев в ней видимо-невидимо, и каждый хочет есть, да еще гражданская война там идет. Трудолюбие, неприхотливость да еще бессловесность — это ведь как бы фирменные черты китайцев.

И вот в северо-восточный Китай, бывшую полуколонию России, направляются вербовщики. Не знаю, много ли их было, но воспоминания одного из них, Левина, встретились мне в его следственном деле.

Был Левин членом ВКП(б), в годы гражданской войны служил в Красной Армии снабженцем, после гражданской работал в торговле и снабжении в Иркутске, на Дальнем Востоке; потом перебрался в Якутию, где также работал по снабжению — возглавлял «Якутзолотопродснаб», обеспечивавший Алданские прииски. В конце 1937 года был арестован — добиваясь от наркома внутренних дел ЯАССР Дорофеева согласия на его арест, начальник Алданского сектора НКВД Вилинов среди прочего телеграфировал в Якутск: «В 1928 году Левин с Пермикиным направлены на вербовку рабочей силы в Китай. С этой целью Левин уходил за границу 6 раз. На Сахалине (тогда южная часть острова принадлежала Японии. — И. Л.), через нелегальную агентуру вербовал рабочих, затем с Пермикиным в Харбине, где якобы вербовал рабочих (не будем обращать большого внимания на стиль НКВД. — И. Л.). Тогда же в Харбине Левин был арестован. По его делу два китайских гражданина расстреляны. Левин освобожден».

То есть во всем этом Вилинов усматривал нечто компрометирующее Левина: мол, переходил границу 6 раз — значит, шпион (но почему японский или китайский, а не советский?); был арестован китайцами — значит, его после ареста завербовали; по его делу расстреляли двух человек, а его самого освободили — значит, он этих людей продал, благодаря чему и выбрался сам. Поэтому после ареста Левина специально допрашивали о его вылазках за границу. И вот что он рассказал. В 1928 году ему сказали отправиться в Харбин «для вербовки китайских рабочих для золотой промышленности». Он не хотел. Но ему пригрозили исключением из партии, поэтому пришлось согласиться. Выпросил разрешение застраховать свою жизнь на десять тысяч рублей — для поддержки семьи на тот случай, если его убьют. Перед поездкой сдал секретарю Хабаровского горкома Зызо (будущий третий секретарь Якутского обкома) партбилет, который «был положен в железный ящик».

В Харбин Левин прибыл в конце июля. Рабочие с помощью посредников-китайцев были завербованы и отправлены на советскую границу (Амур). Но несмотря на твердую договоренность, их там никто не ждал, советское судно к китайскому берегу не подошло, и рабочие, просидевшие на берегу несколько суток, были арестованы. Вслед за тем арестовали и посредников, и самого Левина, обвиненного китайскими властями «в принудительном увозе людей и продаже их в рабство». Первые четверо или пятеро суток он лежал связанным. Посредники Мин и Ман были расстреляны, а Левин брошен в тюрьму, откуда освободился только через несколько месяцев благодаря хлопотам дипломатов. «В течение всего моего нахождения в тюрьме, — вспоминал Левин, — я сидел в одиночной камере при совершенно невыносимом режиме. Часто происходили обыски в камере и лично... Газет никаких мне в камеру не давали, книги я читал из тюремной библиотеки, причем за каждую книгу я платил 5 копеек за переплет».

Так расплачивался за выполнение партийного поручения будущий «враг народа».

Но, конечно, китайцы (а также объединенные с ними в одном деле корейцы) тянулись на советские прииски не только благодаря агитации таких, как Левин. Трудная жизнь на родине, нищета, неуверенность в завтрашнем дне толкали полуголодных людей на поиски работы — какой угодно и где угодно. Золотой огонек манил и разного рода проходимцев: воров, спиртоносов, торговцев опиумом — как и в Бодайбо при царе, когда дорога из-за границы была хорошо протоптана, несмотря на рвение жандармов.

Разумеется, такие люди заслуживали того, чтобы их выявляли, изолировали и наказывали. Но это было не так-то просто. Преступники умели затеряться среди честных тружеников: пользуясь человеческими слабостями, опутывали их долгами, затыкали рты водкой и наркотиками. Сказывался и языковой барьер: многие китайские рабочие не знали русского языка, между собой говорили только по-китайски. Внедрить агента другой национальности в эту среду было нелегко. Поэтому в борьбе с китайским уголовным элементом работники Алданского сектора постоянно испытывали большие трудности. И наверху, куда они докладывали, постоянно казалось, что алданское золото благодаря «восточникам» рекой течет за границу.

В 1938 году, примерно в конце февраля или даже в начале марта, в НКВД ЯАССР поступила из Москвы директива НКВД СССР и Прокуратуры СССР об «изъятии» всех «китайских и корейских перебежчиков в СССР». Поскольку основная масса этих «перебежчиков» работала в Алданском районе, директива тут же была спущена в Алданский сектор НКВД «для исполнения». Вилинов и его ближайший помощник Мавленко за дело взялись рьяно. Операция по «изъятию», а точнее сказать, облава была проведена 6-8 марта. Для нее в районе были мобилизованы все наличные партийные и комсомольские кадры — около 200 членов ВКП (б) и ВЛКСМ. В результате было арестовано, по одним документам, 1800. по другим — 2000 человек.

На такое единовременное поступление заключенных алданская тюрьма не была рассчитана. Пришлось использовать под «следственный изолятор» районный дворец пионеров.

Начались допросы. По каждому арестованному требовалось провести следствие о его «незаконном переходе границы» и «вредительской деятельности на территории СССР». Немногочисленный штат сектора справиться с этим не мог. Поэтому в помощь алданцам была отправлена из Якутска группа следователей во главе с оперуполномоченным 3-го отдела УГБ НКВД ЯАССР, тридцатилетним сержантом госбезопасности Александром Завьяловым.

19 января 1940 года, свидетельствуя по делу Вилинова, Завьялов показывал: «С первых дней знакомства с арестованными восточниками я установил, что директива НКВД СССР и Прокуратуры СССР, а также указания НКВД ЯАССР грубо нарушены. В этих директивах указывалось, чтобы произвести арест всех китайских и корейских перебежчиков в СССР, т.е. с момента установления советской власти в России... Вилинов же и Медлев (начальник 3-го отделения Алданского сектора — И. Л.) произвели поголовный арест всех китайцев и корейцев, проживающих в Алданском районе, включая и советских граждан, кои никогда не были за границей. Причем все аресты, а их было приблизительно 2000 человек, произведены без санкции прокурора, без ордеров, протоколы обыска не составлялись (в большинстве случаев). Были установлены случаи мародерства сотрудниками НКВД... Вся масса арестованных содержалась в двух камерах (видимо, имеются в виду помещения «дворца» пионеров — И. Л.), дезинфекция не производилась. Имел место случай, когда умер один арестованный китаец и несколько дней пролежал под нарами, никто об этом не знал.

Близко к этому говорил и арестованный, бывший нарком внутренних дел ЯАССР Дорофеев на допросе 21 июля 1939 года: «Вилинов проводил аресты китайцев без санкции прокурора, арестованных помещал в антисанитарные условия, что привело к массовой смертности. За короткое время умерло 18 человек. Имущество арестованных на хранение не принималось и было расхищено».

Над схваченными ни за что людьми всячески издевались. «При отправке, — свидетельствовал Завьялов, — конвойный Николаев — комсомолец, снял с арестованного шапку и заставил оправиться в эту шапку, а потом надел эту шапку на голову арестованному, это было проделано на глазах у десятка арестованных».

Несчастных стремились любым способом подвести «под статью». «Помощник оперуполномоченного Алданского сектора НКВД Петленко, — продолжает Завьялов, — составил (сфальсифицировал) подложный протокол с признательными показаниями одного арестованного китайца и хотел протащить это дело. Мною тут же Петленко был разоблачен, было проведено оперативное совещание по этому вопросу среди следователей».

Но что можно было с этим сделать, если фальсифицировали дела и работники повыше, в частности, некий Титкин и сам Вилинов: «Например, если арестованный показал, что он в СССР прибыл из Китая в 1914 году, Титкин и Вилинов единицу исправляли на двойку и получалось в 1924 году. Таких сфальсифицированных дел было установлено до десяти». Особенно потрясла Завьялова расправа с двумя исключительно преданными советской власти людьми: «Главные фигуранты этого дела У-Сен-Тан и Сюй-Гоу-Син являлись агентами НКВД по линии борьбы с расхитителями золота и контрабандистами. За свою работу в органах эти люди принесли огромную пользу советскому государству. Ими были выявлены десятки пудов похищенного золота, это золото передано в советское государство, установлены десятки контрабандистов и японских шпионов, изъяты десятки пудов опия». Однако Вилинов, Медлев, Титкин перевернули это дело в противоположную сторону и людей уничтожили (т.е.подвели под расстрел — И. Л.).

Благодаря весьма скорым на суд журналистам и писателям, мы уже привыкли представлять всех работников НКВД в одном, черном свете. Но и среди них были по-настоящему честные, глубоко порядочные люди. К таким относился Завьялов. «Мною сразу же, — показывал он 21 января 1940 года, — как незаконно арестованных, было освобождено семьсот с лишним человек». Тут вмешался Вилинов и запретил Завьялову освобождать «восточников». Завьялов не сдался. «Мною был вызван из Якутска по прямому проводу зам. нач. 3-го отдела НКВД ЯАССР Вишняков и в присутствии Доброклонского, нач. 3-го отдела НКВД ЯАССР, который в это время прибыл на Алдан, по прямому проводу Якутск был проинформирован о всех действиях Вилинова и Медлева по китайской операции. На Алдан выезжал особоуполномоченный Королев».

Может быть, Завьялову и удалось бы навести какой-то порядок в «Деле восточников», но у Вилинова в запасе оказался очень сильный ход. Связано это с Левиным, о котором говорилось выше. Еще не будучи арестованным, 19 ноября 1937 года Левин был вызван в Алданский сектор НКВД для объяснений, почему он дал рекомендацию в партию «врагу народа», главному геологу района Полевому. После этого допроса Левин купил у местного парикмахера бритву и ею прорезал себе горло в уборной во дворе гостиницы. На свое счастье или на беду — не насмерть. Истекающий кровью, с обмороженными руками, Левин был доставлен в больницу и спасен. Буквально в тот же день Вилиновым был снят с него допрос, а через несколько дней Левин был арестован и из больницы переведен в тюрьму. И случилось так, что необычный «враг» достался Завьялову, тогда начальнику 3-го отделения Алданского сектора. «Левин находился у меня под следствием с 28 ноября 1937 года по 12 января 1938 года, — писал он в объяснительной записке на имя своего начальника Доброклонского 21 апреля 1938 года. — (...) Первые полмесяца ему требовалось ежедневное амбулаторное лечение, после его покушения на убийство (прорез горла, обморожение рук). Только со второй половины декабря я его стал допрашивать по существу предъявленного обвинения». Действуя корректно и уважительно, Завьялов за полтора месяца не добился от Левина никаких признаний. А после 12 января, когда Завьялов был переведен в НКВД ЯАССР, в Якутск, за дело Левина взялись Вилинов и Мавленко. Левин, с его богатой биографией (отец — хлеботорговец, сам был членом Бунда, ездил в Германию, Японию, Китай) казался им, видимо, весьма крупным шпионом. Мастера заплечных дел применили физические пытки — и через две недели Левин «признался» во всем, в чем подозревался. А еще через две вырвали показания на его первого следователя. 12 февраля 1938 года Левин заявил, что не давал правильных показаний раньше оттого, что к нему проявлял «либеральное отношение» Завьялов. Слова эти тут же были запротоколированы за подписями Вилинова, Мавленко и Левина. «Либеральное отношение к врагу» со стороны следователя в те времена считалось проступком, граничащим с преступлением. За ним, по мысли высоких чинов, скрывалось не добросердечие, а сговор с врагом, совместное участие в контрреволюционной организации. И вот теперь, когда Завьялов вступил с Вилиновым и всем Алданским сектором в открытый конфликт, на свет был вытащен этот протокол и предъявлен Доброклонскому. Доброклонский, надо думать, связался с Дорофеевым — и Завьялов был отстранен от «Дела восточников», отозван в Якутск.

Здесь он дал Доброклонскому «Объяснительную записку», которая цитировалась выше. Документ этот, написанный, когда ежовщина была еще в полной силе, потрясает. В нем Завьялов говорит не только о деле Левина, но и о своих следовательских принципах: «Что касается моего сочувствия арестованному, то я должен заявить, что никогда на арестованного не кричу, не бросаюсь в истерику и не стучу кулаком по столу, не применяю инквизиторские способы расследования, путем применения физических насилий. Может быть, в этом моя вина, но я считаю, что такие способы существовали только в царской России, в средние века, существуют в капиталистических странах, а советский следователь должен относиться критически даже к добровольному самопознанию (т.е. самооговору. — И. Л.), т.к. из истории Алданского сектора имеется такой случай (дело Габышева, сейчас бухгалтер ОМЗа).

Правильно это или нет, делайте вывод сами.

(...) Что касается методов допроса, кои применяют Вилинов и Мавленко, то они заключаются в следующем: вот как допрашивают Левина — в течение уже 10 дней ему не дают совершенно спать, первые несколько суток ему не давали даже садиться, бессменно дежурит около Левина оперативный работник, в обязанности которого входит следить, чтобы Левин не спал. Что может быть ужаснее пытки, если человека лишить сна, и показаниям, которые он дает в результате таких допросов, верить нельзя. Такие методы, по-моему, называются провокаторскими, и покуда я не потерял партийную совесть, я никогда не буду применять в своей работе эти способы, пусть меня судят за это».

Дорофеев, похоже, был на стороне Завьялова. Но он и сам был «на крючке» у Вилинова, как «потворствующий врагам». Об этом Вилинов хотел кричать с трибуны областной партконференции еще в июле 1937 года, да не дали ему первый секретарь обкома Певзняк и тогдашний нарком внутренних дел ЯАССР Коростин. Поэтому Дорофеев Вилинова не тронул, но зато и не уволил из органов Завьялова (это сделал после него новый нарком, Некрасов). Конфликт между Завьяловым и Вилиновым закончился как бы вничью. Проиграли же, пострадали «восточники». Выехавший в Алдан по рапорту Завьялова Королев ничего не сделал. «Действия Королева мне неизвестны, — говорил Завьялов 19 января 1940 года. — Но знаю, что после поездки Королева на Алдан работники Алданского сектора, особенно Титкин и сам Вилинов, продолжали подделывать дела китайцев».

Сотни дел были оформлены в рекордные сроки. В сентябре 1938 года до 800 «восточников» отправили в лагерь.

А в декабре у Вилинова специально интересовались этим делом особоуполномоченные НКВД СССР Винницкий и Разин, приехавшие с инспекцией в Якутск и Алдан. Видно, в действиях Вилинова никаких нарушений они не нашли. А вот Дорофеева после их визита с наркомов сняли и вскоре арестовали. Вилинов же ждал перевода в Москву, как награды за усердие.

Но вдруг все переменилось. Сталин убрал Ежова, посадив на его место Берия. Новая метла пошла мести по-новому. Берия разрешил арестованным и заключенным подавать жалобы в любые инстанции. Тем самым новый нарком хотел избавиться от наиболее одиозных фигур своего ведомства, заработав на этом политический капитал. Вилинов и Мавленко оказались среди них. По жалобам подследственных оба были уволены из органов «вовсе», а затем и арестованы. Завьялов, наоборот, был возвращен с некоторым повышением: был сержантом госбезопасности, стал старшим сержантом. И, как уже было сказано, проходил по делу Вилинова и Мавленко в качестве свидетеля.

Видно, впервые в истории органов ВЧК-ОГПУ-НКВД работников его судили не за мифические «контрреволюционные заговоры», а за «нарушения революционной законности», «извращение методов следствия». Вилинову и Мавленко грозил большой срок по статье 193-17 пункт «б». Но следователь не нашел в действиях бывших руководители Алданского сектора «особо отягчающих обстоятельств», в результате чего переквалифицировал обвинение на статью 193-17 пункт «а». Смерть ни в чем не повинных людей, как видим, отягчающим обстоятельством не считалась. И обоим дали по восемь лет, которые оба благополучно отсидели...

Какова же была судьба восьмисот «восточников», отправленных в лагерь, автору этих строк неизвестно. Много ли уцелело, вернулся ли кто на родину? Полная неизвестность. А между тем, это ведь почти половина из тех двух тысяч, что невинно пострадали в Якутии за все десятилетия репрессий. Может, кто-либо из читателей что-нибудь слышал? Пусть откликнется, напишет в газету. Трагическая страница истории республики должна быть восстановлена полностью.

Иван Ласков

/Молодежь Якутии. Якутск. № 12. 26 марта 1993. С. 10, 12./

Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

Юстына Ленская,

Койданава

* Начальника «Якутзолотопродснаба» Иоселя-Израиля [Иосифа Михайловича] Менделевича Левина, уроженца местечка Дерьг [Так написано в деле арестованного Антона Зыза] Могилевской губернии [по другим источникам - г. Ковель Волынской губернии], от ареста не спасло даже личное знакомство и дружба с 1-м секретарем Якутского обкома ВКП(б) Файвелем Мордуховичем Певзняком, также уроженцем Могилевской губернии. Певзняк, когда бывал в Алдане, то всегда останавливался у Левина. В конце ноября 1937 г., предчувствуя арест, Левин неудачно полоснул себя бритвой по горлу в общественной уборной. Остался жив и был арестован 29 ноября 1937 г. Алданским сектором НКВД ЯАССР па ст.ст. 58-1 “а”, 58-2, 58-7, 58-8, 58-9, 58-11 КК РСФСР. Левин, уже в тюрьме, пройдя через серию мучительных пыток, 12 марта 1937 г попытался покончить с собой, перерезывая горло осколком банки, но и тут его постигла неудача. Пытками следователи НКВД заставили Левина признать себя «уполномоченным московского правотроцкистского контрреволюционного центра по Якутии» и дать показания на многих людей...

А. Б.