ЎЎЎ Іван Ласкоў. Серашэўскі, "Хайлах". Койданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                                   СЕРОШЕВСКИЙ

                                                                       «ХАЙЛАХ»

    В 1882 году, с первой весенней водой, из Верхоянска бежали девять политических ссыльных. План у них был такой: на специальную о построенной лодке спуститься по Яне в Северный Ледовитый океан, а там, вдоль берегов Азии, добраться до Аляски.

    Полиция догнала беглецов в дельте Яны. Началось следствие. Зачинщиком был признан 24-летний поляк Вацлав Серошевский. Это он, знакомый с кузнечным ремеслом, изготовил для корпуса лодки несколько сот заклепок, винтов и гаек к винтам, соорудил бензиновую кухню, прибор для определения географической широты, подзорную трубу для определения расстояний, металлические банки для пеммикана (сушеного мяса). В наказание Серошевский был выслан еще дальше — в Колымский округ. Окружному начальству предписывалось поселить строптивца «на расстоянии не менее 300 верст от города, 100 верст от реки и почтового тракта».

    На Алазее, в урочище Андылах, Серошевский впервые оказался один среди коренных жителей — якутов. Но вскоре он преодолел одиночество: освоил якутский язык и подружился с молодежью. Именно здесь, в глухом углу, отрезанный начисто от культурной жизни, от книг и газет, он решает стать писателем: «Буду описывать все, что тут вижу: леса, воды, горы и прежде всего людей… Стану писателем Сибири!..»

    В Андылахе Серошевский и создал свой первый рассказ «Хайлах». Писал перьями, вырванными из крыльев дикого гуся. Чернилами служил густой отвар тальниковой коры, смешанный с сажей и ржавчиной. Единственным источником света служил огонь, неустанно пылающий в камельке юрты…

    О начале своей литературной деятельности через много лет знаменитый писатель вспоминал так: «Прежде всего нам, политическим ссыльным, не разрешалось писать и печататься. Невозможно было даже мечтать о высылке рукописи почтой. Я вынужден был ждать оказии — возвращения кого-либо из отбывших срок товарищей на юг и в Европу. Новеллы мои, а через несколько лет и повесть, выехали из края якутов зашитые в шубу возвращающегося на родину ссыльного. Была это большая жертва с его стороны, так как в случае обнаружения возвращение его могло быть задержано, а я также был бы наказан. Печатать я должен был под псевдонимом и от псевдонима того отрекаться… Первые мои новеллы появились через два года после написания — повесть «На краю лесов» через шесть лет! Но увидел ее на книжной витрине только через десять лет, когда вернулся на родину».

    Настоящий талант, как правило, проявляет себя сразу. Так было и с Серошевским. Именно первый его рассказ — «Хайлах» — и стал наиболее известным из ранних произведений Серошевского. Причина была не только в несомненных художественных достоинствах. Серошевский поднял в этом рассказе острейшую тему — уголовной ссылки в Якутию. Ведь поселение здесь отбывающих каторгу убийц и грабителей было обычным делом. Эти люди, не любившие и не умевшие трудиться, не только разоряли якутов нахлебничеством, но и нередко терроризировали их, не боясь ни властей, ни бога. В предисловии ко второму изданию своего сборника «Якутские рассказы» (1898) Серошевский писал: «Теперь якуты в лице своих лучших представителей стремятся приобщиться к совместной работе всего человечества. Знакомство их с русской наукой и цивилизацией, с христианством сыграло большую роль. К сожалению, в разрез с этим положительным воздействием идет работа ссыльно-поселенцев, которых толпами направляют сюда в последнее время и которые порочат имя русских в глазах инородцев. Они приносят весь ужас и разврат тюрем и разбойничьих притонов, которые они выдают за русские обычаи».

    Таков и хайлах Костя Хрущев (хайлахами якуты называли уголовных ссыльных). В наслеге, где он поселен, Костя, согласно решению общины, живет по месяцу в разных семьях, которые должны его кормить. И вот приходит очередь Хабджия, бывшего десятского в своем наслеге. А у Хабджия молодая жена, красавица Керемес. И живет эта маленькая семья на отшибе, далеко от других людей. Хабджий предчувствует сразу, что хайлах в его юрту добра не принесет. Поэтому он пытается внушить Косте, чтобы тот перешел в другое место: «Вот мой дом! — сказал он, протягивая вперед руку. — Что, скверный, не правда ли? (…) В дождь вода течет на голову, зимой холодно; я ведь предупреждал, что я бедный человек. (…) Тебе нужен белый, хороший дом, — ты нуча (русский. — И.Л.), тебе нужно есть мясо и хлеб, под ногами иметь пол, на столе тарелки и серебряные ложки, а у нас ничего этого нет». Но Костя, заприметив Керемес, на красноречие хозяина изрекает: «Теперь лето! Теперь везде хорошо, а потом увидим».

    Керемес жилец не понравился совершенно: «Ой! Какой громадный!.. А на роже волоса растут точно у собаки! — с отвращением заметила она мужу, ложась спать». Но Костю это не останавливает. Он начинает изо дня в день преследовать Керемес, устраивая за ней настоящую охоту, когда она собирает на дойку своих коров. Он благоговейно кланяется перед иконами, но это человек, лишенный стыда и совести; его «любовь» — это всего лишь прихоть человека, не отказывающегося от того, что можно безнаказанно взять.

    Серошевский несколькими штрихами показывает его темное прошлое. В первую же ночь он приводит в ужас Керемес и Хабджия громкими воплями, издаваемыми во сне: «В прорубь!.. Знаю… напрасно… лучше… я вас… убил… я жить хочу… Мать пресвятая богородица… а за что?» В дальнейшем Хабджий пытается сделать из него помощника по хозяйству, но хайлах трудиться не хочет. Между Хабджием и им происходит такой знаменательный разговор: «Скажи мне, — говорит Хабджий, — что, у вас там, на юге, есть якуты?

    — Якуты? Зачем?

    Хабджий прочел удивление в глазах хайлаха, вытер рукавом рубахи пот со лба и, опершись на топорище, пояснил:

    — Ты говоришь, что у вас там много хлеба, много коров и волов, много табунов лошадей; что там есть большие каменные города… широкие дороги… Кто же все это сделал? Кто же у вас там работает?.. Ты говоришь, что там нет якутов!

    (…) По мере того, как якут развивал свои рассуждения, рука Кости сокращалась, лицо заливалось волной густой, горячей крови, губы дрожали.

    — Кто работает? Дураки работают… И я пробовал работать! — вдруг крикнул он».

    Наконец, хайлаху удается настичь Керемес в лесу: «Любишь ты меня? Хорош я?.. — спрашивал он, пригибая ее к земле.

    — Убьет! Убьет! — прошептала, бледнея, женщина». И в дальнейшем хайлах насилует ее снова и снова, но не получает никакого ответного чувства: «Она, хотя и не защищалась, однако никогда не отвечала на его ласки, никогда не приходила в назначенное место, никогда не отвечала на его вопросы. Напрасно он ее ласкал и спрашивал, и удерживал, и приходил в бешенство, и бранился, и угрожал, — как только его объятия ослабевали, она вырывалась и быстро убегала». Она лишь подчиняется силе, отношение ее к хайлаху лучшим не становится: «Громадное, волосатое тело Кости внушало ей отвращение, а воспоминание его ласк, дышавших настоящим тюремным развратом и испорченностью больших городов, обливало ее лицо горячим румянцем стыда». «Постарайся достать кого-нибудь в дом. Я не хочу оставаться одна…» — говорит она однажды мужу. «Так, значит?.. Где же ты его встретила? Несчастье!» — крикнул Хабджий голосом, в котором звучало сдержанное бешенство и слышались слезы. Он приподнялся на постели и, грубо отталкивая протянутые к нему голые руки жены, кричал:

    — Говори, говори, собака!

    — Да нет же!.. Нет!.. Только я боюсь. Прямо так! Боюсь! — шептала якутка, подавляя рыдания».

    На другой день в юрте Хабджия появляется новый жилец — старая Упача. Но, пользуясь тем, что она ничего не видит, хайлах насилует Керемес рядом со старухой. Ночью Керемес призналась мужу. «Хабджий… ревел, толкал ногами и безжалостно бил свою жену, которая только просила, чтобы бил тише, а то могут услышать… а сама до крови кусала себе губы, чтобы удержать рыдание. Наконец дикарь спохватился и, схватившись за голову, как ребенок, упал с плачем на грудь побитой».

    С этого дня Хабджий не отходит от жены ни на минуту, совершенно забросив хозяйство. Но и это не спасает его от позора: обрушив на него град страшных ударов, хайлах вырывает Керемес прямо из супружеской постели и тут же, при муже, насилует ее.

    Серошевский показывает, что в хайлахе наглость уживается с паническим страхом перед той опасностью, которая якобы исходит для него от Хабджия: «Молчание бора внушало ему ужас. Он видел разбросанные среди пней и листьев трупы таких же, как он, пришельцев, с размозженной головой или пулей в сердце. (…) Кто его любит? Кто за него заступится? Пропал бесследно!» Но слабовольный Хабджий лишь идет жаловаться к наслежному князю. Выслушав Хабджия, князь отправляется в его юрту, чтобы убедиться во всем на месте. Костя, однако, и не скрывает, что «любит» жену Хабджия: «А зачем же ты жену его трогаешь? — спросил князь необыкновенно строгим тоном.

    — Трогаешь…— повторил, передразнивая его Костя, и приблизился к нему. — Я мужчина, — крикнул он — вот и трогаю… — и так ударил кулаком по столу, что тот затрещал, и что-то в нем сломалось.

    Князь побледнел и отодвинулся немного.

    — Ты не сердись, — сказал он ласковее, — а скажи, как и что… попроси волость… волость тебе не откажет и даст другую женщину. У этой уже есть свой муж.

    — А если я не хочу другой? Князь замолчал».

    Понимая, что возможна трагедия, князь решает все-таки забрать хайлаха от Хабджия. Он говорит Хабджию, что завтра придет к нему с мужчинами, а пока оставляет у него на всякий случай работника. В юрте никто не спит. Поутру Костя спотыкается о мешок с веревками, которыми его собираются связать. Догадавшись об этом, хайлах впадает в ярость. Он хватает топор и бросается к людям, пьющим чай. «Якуты остолбенели. Они смотрели на него, не двигаясь с места, но когда свистнул топор и ближе всех сидящая к хайлаху Упача бессильно покатилась на землю, они бросились к выходу. Одним прыжком, как тигр, догнал их Костя. Керемес бежала последней. Он схватил ее и оттолкнул вглубь юрты».

    Забаррикадировав дверь, чтобы мужчины не смогли воити, хайлах начинает гоняться за Керемес. Хабджий «вздрогнул: в юрте раздался страшный крик ужаса, отчаяния, мольбы.

    Хабджий кинулся к двери и ударил в нее кулаком. Но здесь крик уже затих и раздавался под одним из окон. Якут побежал туда. Но голос все убегал и звучал в разных углах. Хабджий, бегая за ним, кружил вокруг юрты, наконец, у одного из углов дома крик замер подавленный».

    Через какое-то время приезжает князь с людьми. Дверь выламывают, врываются вовнутрь: «На полу лежал труп убитой Керемес. Из зияющей на груди раны еще струился ручеек коралловой крови; целая лужа ее собралась в углублении.

    Над этой ужасной лужей, скорчившись, сидел хайлах и плескался в ней рукой.

    Масло пахтаю! — сказал он с кривой усмешкой. Якуты бросились на убийцу».

    Тут-то, наконец, проявляет «храбрость» и Хабджий: «Позволь! Позволь мне его убить! — молил Хабджий, обнимая колени князя. Но тот оттолкнул его…»

    Так заканчивается этот рассказ. В нем нет прямого осуждения Хабджия: писатель больше сочувствует слабому, чем упрекает его. И все же несомненно, что рассказ обращен не только к передовому русскому читателю, с призывом защитить якутов от разгула чуждой уголовщины, но и к самим якутам, давая понять, что если они не защитят себя сами, никто их не защитит: ни князь, ни полиция, ни царь, ни бог, на изображения которого они крестятся в своих юртах.

    Что касается Керемес, то это, на мой взгляд, один из лучших образов якутки во всей известной литературе. Всеобщая жертва — хайлаха, мужа, русского царизма — она умирает незапятнанной, кристально чистой.

    С рассказа «Хайлах» начался большой писатель Серошевский.

    Иван Ласков

    /Молодежь Якутии. Якутск. № 19. 21 мая 1993. С. 10./

 

 

    Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

    Юстына Ленская,

    Койданава