ЎЎЎ 2. Іван Ласкоў. Таямніцы справы Абабуркі. Сш. 2. Койданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                              ТАЙНЫ ДЕЛА АБАБУРКО

    С этим делом, работая в архиве КГБ ЯАССР, я познакомился почти два года назад. Но опять и опять мысленно возвращаюсь к нему, листаю тетради выписок, пытаясь понять: в чем его тайная пружина?

    Об этой жертве сталинщины еще не писали. И я думаю, будет правильно сказать хотя бы несколько слов не только о смерти, но и о жизни Абабурко.

    Михаил Григорьевич Абабурко родился в 1900 году в селе Морочь Слуцкого уезда Минской губернии. До пятнадцати лет учился в сельской школе, а летом работал пастухом. Потом помогал по хозяйству родителям. В апреле 1919 года вступил в Красную Армию, где служил пять лет. После службы пошел по банковской линии. В 1928 году был направлен из Беларуси в Москву на банковские курсы при Торговой академии. Здесь близко сошелся с Варфоломеевым — будущим Наркомземом ЯАССР. Наслушавшись рассказов о Севере, захотел и сам поработать там. Варфоломеев организовал приглашение, а получить направление помог секретарь ЦК ВКП(б) Постышев. И в 1930 году Абабурко — в Якутии. До 1934 года работает директором «Якутзаготпушнины», организуя добычу «мягкого золота». Объехал весь север Якутии. Затем сменяет несколько должностей. С начала 1937 года — начальник Торговой конторы ЯГУ ГУСМП (Якутского территориального управления Главного управления Северного Морского пути). 31 декабря, за несколько часов до Нового, 1938 года, был «изъят».

    В этот момент и начинаются тайны. В составленной 29 декабря 1937 года «Справке на арест Абабурко» в качестве важнейшего его преступления называется переход им польской границы «на свидание с матерью» в 1920 году. Как видим, «преступление» было совершено и давно, и далеко от Якутии. А между тем, согласно справке, выданной архивом КГБ ЯАССР в 1956 году, когда дело его пересматривалось, «оперативных материалов на Абабурко... к моменту ареста его в НКВД ЯАССР не имелось». То есть, грубо говоря, доносов на него в НКВД не поступало. Откуда же там стало известно о такой давней истории?

    Переходу границы был посвящен первый допрос, снятый сразу же, в день ареста (какой это был страшный предновогодний день для Абабурко!). Арестованный объяснил, что в 1920 году (в дальнейшем выяснилось, в 1921-м) он окончил пехотные курсы комсостава. И попросил отпуск, чтобы до службы навестить родителей. Но когда добрался до родных мест, оказалось, что его деревня отошла к Польше. Что было делать? Неужели возвращаться, не повидав близких? «В селе Мокраны я зашел в комендатуру красных пограничников... попросил разрешения перейти границу... мне сказали, никакого разрешения не дадим, так как меня на территории Польши могут арестовать. Но я все же не послушался и прямо в военной форме, вооруженный, перешел границу к своим родителям, расстояние от советской границы всего было 3 1/2 километра (...). Пришел в село я днем через огород отца, его в доме не было, была только мать и малые дети. Вскоре пришел отец, сказал мне: лезь скорей на печь и сиди там, так как в селе находятся польские войска. Я просидел на печи до вечера, вечером я слез с печи (...). Утром, как рассвело, мы вместе с отцом перешли на советскую территорию».

    Вот, собственно, и все «преступления». Но у энкавэдистов был еще и другой пункт обвинения: мол, Абабурко «вредительски развалил» работу торговой конторы, которую возглавлял. В доказательство был представлен на 150 (!) страницах «Акт», составленный тремя «экспертами» — коллегами Абабурко. Абабурко признал отдельные недочеты, вредительство же решительно отверг, сказав, что «эксперты» не разобрались в документах.

    Вообще же на допросах он держался твердо, уверенно и в то же время простодушно, как человек, которому нечего скрывать. Не хитрил, не юлил, как и полагалось бывшему военному. Рассказал, что примерно в 1924 году границу из Польши в СССР переходила и его мать — чтобы встретиться с ним, что при этой встрече он упросил мать отправить к нему через границу младшего брата Феодосия. (Четырнадцатилетний мальчик действительно перешел границу, но... был арестован за это и судим. К счастью, по молодости лет, «простили», отдали «на поруки»). Признался, что писал матери письма в Польшу, расхваливая «хорошую жизнь в СССР», но ответа не получал.

    Точно так же, прямо и откровенно, говорил и о своих взаимоотношениях с бывшим Председателем Совнаркома ЯАССР, к тому времени уже арестованным. «Расскажите, — требовал, следователь, — все вам известное о контрреволюционной, вредительской деятельности бывшего предсовнаркома Шараборина».

    «Мне известно, — отвечал Абабурко, — что Шараборин в 1929 году работал секретарем Булунского окружкома. Путем перегиба политики партии и правительства при раскулачивании, коллективизации и проведении антирелигиозной кампании вызвал бандитизм (..). Будучи посланным в Булун для районирования округа, я вскрыл эти факты и установил, что в создании недовольства среди населения и в вызове бандитизма виновны исключительно Шараборин и бывший пред. Булунского окрисполкома Колмогоров. О преступной деятельности Шараборина... я ставил вопрос в 1931 году в Якутском обкоме... где мой проект... принят не был... я был вынужден подчиниться большинству».

    Видимо, эта история следователю хорошо известна, он перебивает: — «Какую вредительскую работу проводил Шараборин по контрактации пушнины?» На это Абабурко отвечал: — «Никакого вредительства Шараборина по контрактации пушнины не замечал». Между тем, сам Шараборин на допросе 20 декабря 1937 года уже успел оговорить себя: «По пушным заготовкам руководимая мной организация считала, что спускаемые планы по заготовке пушнины при их выполнении ведут к истреблению пушных ресурсов Якутии (...). Поэтому принимали все меры к срыву выполнения пушнозаготовок». Что это было неправдой, свидетельствует протокол допроса Абабурко от 30 марта 1938 года, из которого узнаем, что «Якутзаготпушнина», руководимая им, премировалась легковым автомобилем «за перевыполнение плана пушнозаготовок».

    Одним из главных способов НКВД сделать из честного человека «врага» было протянуть ниточку между ним и кем-то из уже «разоблаченных». Абабурко это, конечно, понимал. Но говорил (протокол допроса от 23 января 1938 года): «С бывшим предсовнаркомом ЯАССР Шарабориным я был в очень близких отношениях, систематически посещал его квартиру по адресу Октябрьская улица, дом N 1, ездил к Шараборину на дачу, а также изредка бывал на моей квартире и Шараборин, точно сказать, сколько я бывал у Шараборина и встречался с ним вообще, сказать не могу, но этих встреч и посещений было очень много».

    Видимо, такая откровенность выбивала карты из рук следователя Дмитриевского, не давала сколотить по-настоящему громкое, расстрельное дело. Абабурко за «развал торговой конторы» грозил срок, но, видно, не очень большой, политических же обвинений сформулировать не удавалось. 22 апреля 1938 года арестованному было объявлено об окончании следствия. Казалось, дело будет вот-вот передано в суд. И вдруг в нем появляется новый документ — копия протокола допроса от 23 апреля другого подследственного — Андреевского. И из показаний этого Андреевского явствует, что Абабурко входит в контрреволюционную организацию во главе с Шарабориным (и это в то время, когда сам Шараборин в состав «организации», названный им, Абабурко не включил»).

    Протокол допроса Андреевского - вторая загадка дела Абабурко. И вот почему: переследствием, проведенным в 50-тые годы, было доказано, что Андреевский вообще не называл Абабурко ни на одном допросе!

    Но фальшивка сработала. К обвинению по статье 58-7 (экономическое вредительство) добавляется 58-11 (участие в контрреволюционной организации). А в «Справке по делу 747», представленной на заседание «Особой тройки при НКВД», Абабурко уже не только контрреволюционер-вредитель и польский шпион, но еще и шпион японский, который «с 1930 года... установил связь с японским шпионом Шарабориным, собирал шпионские сведения в пользу Японии», 21 октября «тройка» приговорила его к расстрелу.

    И здесь начинается третья загадка дела Абабурко. 23 октября следует предписание наркома Дорофеева: расстрелять. Но Абабурко не расстреливают тут же. Ему дают карандаш и бумагу: пиши! И 28 октября он пишет показания «о своей контрреволюционно-вредительской работе и шпионской, начиная с 1921 года по день ареста». «Первое преступление я совершил весной 1921 года — начинает он, — когда после окончания... командных курсов поехал на родину в отпуск». Речь опять о переходе границы, «преступлением» называется он. Но появляются новые детали. Оказывается, перейти границу ему посоветовал житель соседней деревни, «знакомый по работе в отряде и Красной Армии периода 1919—1920 г.г. некто... Митрофан Чернышевич. Он мне сказал, что работает на границе по закордонной разведке, имеет связь с моей родиной... и уговорил пойти домой через границу нелегально, заявив, что в случае чего-либо опасного дома, явился к объездчику с. Морочь Коморникову, он все устроит».

    То есть, Чернышевич осуществлял шпионаж за польским пограничьем, а Коморников был его агентом. Вероятно, рассказывая эти подробности , Абабурко надеялся, что его переход польской границы несколько потеряет в цене.

    Но он, видимо, не знал, что Митрофан Чернушевич (а не Чернышевич), его старинный знакомый, сам был арестован в далекой Беларуси как «троцкист». И что 27 ноября 1937 года назвал Абабурко (перепутав имя) как человека, с которым учился вместе на командирских курсах (Абабурко Григорий, член ВКП(б), в настоящее время работает Наркомфином в одной из национальных республик востока).

    Сведения об арестованных и их связях по системе НКВД рассылались циркулярно. Поэтому и в Якутский НКВД могла поступить бумага, что арестован Чернушевич, имевший «связь» с неким наркомфином «одной из республик востока» Абабуркой. Об этом свидетельствует дальнейший ход событий. 30 октября Абабурко вновь вызывают на допрос (протокол оформляют 20-м октября, подгоняя под заседание «Тройки» 21 октября). И на этом допросе по сравнению с письменным показанием Абабурко все переворачивается: Чернушевич превращается из советского шпиона в польского, и Абабурко не просто идет за кордон повидать родных, а несет пакет Коморникову. В свою очередь, и Коморников передает пакет Чернушевичу через Абабурко...

     Как извлекались такие «сведения» из Абабурко, показывают воспоминания двух людей, арестованных в 1938 году, но оставшихся в живых. Г. И. Иванов, бывший зам. Председателя СНК ЯАССР: «В камере встретил Абабурко М. Г., избитого до такого состояния, что он мог только лежать на боку, кожа на заднице и на ногах, и на спине болталась клочьями... его избивали, кроме Петрова, Доброклонский, Дмитриев (правильнее Дмитриевский. — И. Л.) и другие». А. Е. Кралин, бывший зам.наркома соцобеспечения: «Я всегда слыхал стоны, крики и шум в других кабинетах следователей, однажды я увидел, что т. Абабурко... волочился по коридору следственного здания».

    Кстати сказать, истязатели Абабурко, добывая показания на Чернушевича, оказывается, старались зря: дело в отношении его было прекращено еще 27 сентября 1938 года, а в ноябре он и вовсе был восстановлен в партии. Абабурко в том же ноябре был казнен, о чем свидетельствует следующий документ:

                                                                              «АКТ»

    1938 года, ноября 25 дня. Мы, нижеподписавшиеся: нач. 3 отдела УГБ НКВД ЯАССР — лейтенант госбезопасности Доброклонский Н. Н., начальник 8 отделения — мл. лейтенан Ларионов, комендант НКВД ЯАССР — сержант госбезопасности Пушкарев Н. Н., составили настоящий акт в том, что на основании предписания Вр. (ио) Наркома Внутренних дел ЯАССР — капитана госбезопасности т. Дорофеева от 23 октября 1938 года привели в исполнение решение Тройки НКВД ЯАССР от 21 октября 1938 года по делу N 747 Абабурко Михаила Григорьевича 1900 г. рождения, осужденного к высшей мере наказания — расстрелу. Абабурко Михаил Григорьевич в 00 часов 45 минут 25 ноября 1938 г. расстрелян и труп предан земле».

    Разве не чувствуется по всему рассказанному здесь, что кто-то усиленно добивался для Абабурко именно такого конца? Но кто и почему? Кому мешал этот человек?

    Может быть, не так уж далек от истины коллега Абабурко по торговой конторе Ишуткин Иван Пантелеевич, писавший 12 ноября 1956 года (из материалов переследствия): — «В моей памяти Абабурко сохранился как скромный, очень внимательный, хорошо знающий свое дело, руководитель.

    Из его недостатков как человека, необходимо сказать о большой склонности к женщинам, от «этого не клеилась личная семейная жизнь кой у кого из работников НКВД, у кого конкретно, по фамилиям я назвать не могу. Из рассказов бывшего кучера Абабурко, фамилии которого я не помню, — рассказывал мне, что М. Г. Абабурко с моими патефонными английскими пластинками ездил к женам работников НКВД, мужья которых работали по ночам. Это могло иметь пристрастное отношение при допросе Абабурко».

    Иван Ласков

    /Молодежь Якутии. Якутск. № 13. 1 апреля 1993. С. 11./

 

 

                                                              ОДИССЕЯ  ПЕНЕЛОПЫ

    Чуть ли не каждое следственное дело НКВД, независимо от того, чем оно заканчивалось — казнью или сроком — имеет продолжение в виде одного или больше дополнительных томов. В них — документы реабилитации, переписка с родственниками погибшего, запросы из различных организаций и копии ответов на эти запросы... Не является исключением в этом смысле и дело Абабурко (см. предыдущий номер «МЯ»). На момент ареста у него была жена Бася Адольфовна и две дочери: Клара 14-ти лет и Луиза 7-и. Все трое, как явствует из дополнительного тома, пережили войну. Запрашивали о судьбе Михаила Григорьевича, хлопотали о реабилитации, направляя письма вплоть до Ворошилова и Хрущева. На этих письмах, пересланных в КГБ ЯАССР, значатся обратные адреса — часто меняющиеся: одно из Могилева, другое из Ленинграда... Я выписывал эти адреса, прекрасно понимая, что воспользоваться ими бессмысленно.

    И вдруг натыкаюсь на запрос из «Социалистической Якутии»: газета просит сообщить основные факты дела Абабурко, т.к. в ней готовится статья о «репрессированном в Якутии коммунисте». И между прочим в запросе говорится, что «в распоряжении редакции имеется переписка старожила г. Якутска В. А. Пласкеевой с членом Ленинградского общества «Мемориал», вдовой Абабурко Эстеркиной Басей Адольфовной».

    Тут же бегу в редакцию. Увы! Статью, оказывается, готовил Валерий Коньков. А Коньков, талантливый журналист и поэт, не дожив до сорока лет, внезапно умер. Эта смерть глубоко поразила всех, кто знал Валерия, в том числе и меня. Но где переписка Эстеркиной и Пласкеевой? Оказалось, утеряна другим журналистом...

    Узнаю по 09 телефоны нескольких Пласкеевых и звоню: «Извините, ради бога, говорит ли вам что-нибудь фамилия Абабурко?» И наконец: «Конечно, очень даже говорит... А в чем дело?» И когда я объясняю, вдруг слышу: «А знаете, Бася Адольфовна жива. У меня адрес есть». Вот это да! А я думал — переписка старая!

    И вот я сам пишу Басе Адольфовне и получаю ответ. Снова пишу с просьбой рассказать все, что в ее силах, о муже и о себе.

    «Хочу сказать, — написала Бася Адольфовна в первом письме, — что аресту М. Г. способствовал Рейбекель Николай, который очень хорошо знал моего мужа и меня. Этот негодяй работал в Полоцке, где работал Абабурко директором Сельхозбанка. (...) Рейбекеля я встретила в 1937 году в Якутске. Вот он-то и сообщил, видимо, в НКВД, что Абабурко был знаком с Тухачевским и Кутяковым (Кутяков был в Полоцке командиром дивизии, был вхож в наш дом). Этот гадкий Николай посмеивался надо мной. Говорил, что Кутяков хотел меня украсть и Тухачевский тоже был в меня влюблен. За два дня до ареста М. Г. пришел домой в ужасном состоянии. Ему предъявили обвинение за связь с Тухачевским. «Скорей, Басик, согрей воды, — сказал он, — у меня в голове, видно, вши завелись». Я согрела воду, налила в таз и... волосы остались в тазу. Поменяла воду — и снова то же самое. В итоге вытерла ему голову — сплошную лысину и выбросила полотенце вместе с волосами».

    Какое же это было страшное время, если человека доводил до подобного стресса лишь предварительный разговор в НКВД! Да еще такого бесстрашного, как бывший краском Абабурко. Но в следственном деле его нет никаких упоминаний ни о Тухачевском, ни о Кутякове. Действительно ли спрашивали Абабурко о Тухачевском до ареста? Это еще одна загадка дела Абабурко... Нет и доносов Рейбекеля.

    «Успокоившись немного, М. Г. со слезами в горле попросил меня: когда Клара (ей было тогда 14 лет) выйдет замуж и родит сына, пусть она даст ему фамилию Абабурко. После этого мы с Луизой стали стремительно собираться к отъезду из Якутска. Описать, как прощались в спешке — трудно...Когда мы с Луизой уселись в машину, кто-то из пассажиров крикнул. М. Г. упал в обморок, а машина в это время тронулась с места. Что было со мной, нетрудно догадаться...

    Ехали в грузовой машине, крытой брезентом, в конце якутского декабря. Коченели ноги, терзал страх за семилетнюю Луизу, прижавшуюся к боку. Хорошо, что хоть Клара тогда жила в Москве, у знакомых. О чем только не передумалось. Вспоминала доброе, радостное — чтобы не гадать о том, что будет...»

    «Познакомилась я с Михаилом Григорьевичем в 1922 году в Могилеве таким образом. Он тогда служил командиром ЧОН. Я участвовала в спектакле, который показывали в клубе для коммунистов, участников конференции, после ее закрытия. На конференций Абабурко сидел в президиуме. Он меня увидел, когда мы суетились за кулисами, устанавливая декорации. После спектакля попытался со мной познакомиться, но мне было не до него, так как я участвовала еще и в концерте. Тогда мой «герой-любовник» узнал мой адрес и заявился к нам домой, где договорился с мамой, что снимет у нас комнату, пообещав снабжать дровами (тогда это был большой дефицит)...

    Так вот мы стали жить под одной крышей. Мы очень подружились, даже мама моя М. Г, полюбила. До нового, 1923 года, наша дружба перешла в любовь. На встречу Нового года был собран актив города. В том числе командир ЧОНа и я. После торжественной части были общие игры. Брались за руки, кружились, веселились. И вот командир ЧОНа мне шепнул: «Это наша свадьба». В ночь на первое января 1923 года мы фактически поженились. Регистрация в ЗАГСе нам была тогда чужда».

    Вспоминала, как после этого поехала в Ленинград поступать на драматические курсы. В Ленинграде уже жили две ее сестры и два брата (в Могилеве еще оставались два брата и сестра). С курсами не получилось: вдруг приехал Абабурко и сказал, что его переводят в Гомель. Она поехала с ним. Тем самым тайное стало явным — еврейская девушка вышла за нееврея, что считалось у евреев большим проступком.

    Вскоре Абабурко вновь перевели в Минск. Ехать из Гомеля в Минск предстояло через Могилев. «Я написала матери: если родственники меня признают, пусть меня встретят, стоянка поезда 20 минут». Получив мое письмо, мама, старшая сестра и два брата, а также все мои подруги и комсомольцы пришли встретить поезд.

    Сколько было еще переездов из города в город: по Белоруссии — Борисов, Слуцк, Полоцк, потом Москва, Якутск, Иркутск, снова Якутск... «Я же, — писала она в сентябре 1955 года Ворошилову, прося сообщить о судьбе Абабурко, — с маленькими детьми не покидала мужа и следовала за ним туда, куда бы он ни был назначен и где бы ни работал».

    И вот пришлось покинуть в трудный час. Страшно было: вдруг навсегда?

    По пути в Москве захватила Клару, привезла дочерей в Ленинград. Сюда из Могилева перебралась уже почти вся большая семья Эстеркиных. Родные сказали: чтобы сберечь детей, с арестованным мужем следует развестись. Она и сама это понимала. Подала на развод...

    Да все равно прописаться в Ленинграде не удалось. Оставив дочек на родных, поехала в Могилев, к сестре. Вдруг — письмо... Луиза в Ленинграде сильно ушибла колено. Врачи лечили неправильно, и развился костный туберкулез.

    Бросилась в Ленинград. Решила в нем и остаться. Но как быть с пропиской? Услыхала, что в Плодоовощторге открылись курсы бухгалтеров. Окончишь — получишь работу, прописку и жилье. Слава богу, приняли. В 34 года училась, как прилежная школьница. Ни одной лекции по бухгалтерии не пропустила. Все записала, перепечатала на машинке и переплела. Получился готовый учебник. На выпускном вечере вручила преподавателю.

    Луизу устроила в тубсанаторий под Ленинградом. И все бы ничего, да война... Луизу родные увезли в Томск, в эвакуацию. А для Баси Адольфовны и Клары, работавшей в Управлении железной дороги, началась блокада.

    Грузила на железнодорожные платформы песок для засыпки витрин и памятников. Таскала камни для противотанковых рвов. Да и мало ли было всякой работы. А хлеба, страшного блокадного хлеба, давали все меньше. Чудом выжила, дотянула до весны. Летом Управление железной дороги эвакуировалось в Котлас. Клара вывезла с собой и мать — в последней степени истощения.

    Немного окрепнув, из Котласа двинулась в Томск, где Луизе должны были делать операцию колена. Сделали ее только в 1944 году. Забрала дочь и отправилась в Котлас, к Кларе. И вот парадокс: здесь жена «врага народа» устроилась бухгалтером... в Котласлаг.

    В 1945 году ее мобилизовали в город Ханлар Азербайджанской ССР, где работала на «строительстве N 108 НКВД» до 1 апреля 1947 года. Узнав, что старшая сестра живет в Батуми, поехала туда. А в 1949 году вместе с сестрой вернулась в родной Могилев.

    Началась полоса реабилитаций. В 1955 году Бася Адольфовна едет в Ленинград. Но ее комната давно занята каким-то адмиралом, а ее вообще не прописывают в городе, будто она в нем не жила, не спасала его своим трудом. Чтобы получить прописку, устроилась ученицей сверловщика. В пятьдесят с лишним лет! И стала сверловщицей, что, когда нашлось место бухгалтера, не хотели отпускать.

    Все утряслось со временем... И Михаила Григорьевича реабилитировали 30 апреля 1957 года. Только правды о смерти его не говорили. Вот документ из дела Абабурко: «Начальнику Учетно-архивного отдела УКГБ при СМ СССР по Ленинградской области. Просим объявить гражданкам Эстеркиной Басе Адольфовне и Абабурко Луизе Михайловне, что их муж и отец Абабурко Михаил Григорьевич... 21 октября 1938 года был осужден на 10 лет и, отбывая наказание в местах заключения, 12 декабря 1943 года умер от крупозного воспаления легких. Начальник УАО КГБ при СМ ЯАССР майор Каневский». Сие сочинено в 1963 году!

    Я долго думал, сообщать ли Басе Адольфовне, что Абабурко был расстрелян еще 25 ноября 1938 года. Боязно было: а вдруг не выдержит столько страдавшее сердце. Но потом решил: страдания закаляют. А день смерти близкого человека надо знать. Ведь в эти дни мы мысленно обращаемся к ушедшим, поминаем их в наших молитвах. И я написал. Одновременно послал следственную фотографию Абабурко.

    ...Живет в Санкт-Петербурге старая мужественная женщина. На ее долю выпало столько испытаний, что хватило бы и на десяток мужчин. Они, испытания эти, не все уместились в мой краткий очерк. Басе Адольфовне через год исполнится девяносто. Она часто болеет. Живет в нужде. Но не теряет главного: ясности ума и суждений. 11 июня 1991 года она писала мне: «Завтра буду голосовать за Президента Ельцина и мэра города Собчака».

    Можно ли назвать ее Пенелопой? Я думаю, можно. Ведь вторично замуж она не вышла, сохранив верность погибшему мужу. С той только разницей, что сама совершила такое странствие, какое и Одиссею не снилось, не то что его Пенелопе.

    Иван Ласков

    /Молодежь Якутии. Якутск. № 14. 9 апреля 1993. С. 12./

 

 

    Іван Антонавіч Ласкоў нарадзіўся 19 чэрвеня 1941 года ў абласным горадзе Гомель Беларускай ССР ў сям’і рабочага. Бацька, Ласкавы Антон Іванавіч, украінец з Палтаўшчыны, які уцёк адтуль у 1933 годзе ў Гомель, ратуючыся ад галадамору, працаваў на гомельскай цукеркавай фабрыцы “Спартак”, у чэрвені 1941 году пайшоў на фронт і прапаў без зьвестак. Маці, Юлія Апанасаўна, якая нарадзілася ў былой Мінскай губэрні і да вайны працавала тэлеграфісткай у Гомелі, неўзабаве з маленькім дзіцем пераехала да сваякоў ў вёску Беразякі Краснапольскага раёну Магілёўскай вобласьці, дзе працавала у калгасе, памерла ў 1963 годзе. З Беразякоў, у якіх жыў да 1952 года, Ваня Ласкоў дасылаў свае допісы ў піянэрскія газэты, пачаў спрабаваць сябе ў паэзіі. З 1953 года Ласкоў выхоўваўся ў Магілёўскім спэцыяльным дзіцячым доме. Пасьля заканчэньня з залатым мэдалём сярэдняй школы, ён у 1958 годзе паступіў на хімічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўнівэрсытэта, а ў 1966 годзе на аддзяленьне перакладу ў Літаратурны інстытут імя М. Горкага ў Маскве, які скончыў у 1971 годзе з чырвоным дыплёмам. Ад 1971 года па 1978 год працаваў у аддзеле лістоў, потым загадчыкам аддзела рабочай моладзі рэдакцыі газэты “Молодежь Якутии”, старшым рэдактарам аддзела масава-палітычнай літаратуры Якуцкага кніжнага выдавецтва (1972-1977). З 1977 году ён старшы літаратурны рэдактар часопіса “Полярная звезда”; у 1993 г. загадвае аддзелам крытыкі і навукі. Узнагароджаны Ганаровай Граматай Прэзыдыюму Вярхоўнага Савета ЯАССР. Сябра СП СССР з 1973 г. Памёр пры загадкавых абставінах 29 чэрвеня 1994 г. у прыгарадзе Якуцка.

    Юстына Ленская,

    Койданава