ЎЎЎ 102-1. Адубарыя Ігідэйка. Эдуард Пякарскі ў жыцьцяпісах. Сш. 102-1. 2009-1. Койданава. "Кальвіна". 2026.

 

                                                  ЭДУАРД КАРЛОВИЧ ПЕКАРСКИЙ

    В один из пасмурных октябрьских дней настоятелю Смиловичского парофиального костёла нужно было ехать к тяжело больной пани с соседнего поместья. Органист, который всегда сопровождал ксёндза, подготовил уже и святое причастие, когда совсем неожиданно возле костёла остановилась бричка. Из неё вышла пара кумовьёв с ребёнком на руках. Они приехали из Петровичей, чтобы окрестить первенца бедной шляхты - Карла и Терезы Пекарских. Мальчику было всею две недели. Родился он очень болезненным, и поэтому с крестинами пришлось спешить.

    Недовольный из-за задержки, ксёндз быстренько отбыл обряд. Органист же внес в метрическую книгу следующую запись (сохранилась в фонде Эдуарда Пекарского в архиве Ленинградского отделения Академии наук СССР): «1858 года октября 28 дня в Смиловичском римско-католическом парофиальном костёле с сохранением всех обрядов таинства окрещен ребенок по имени Эдуард ... высокородных Карла и Терезы, до замужества Домашевичевны, Пекарских, законных отца и матери сын, рожденный 13 дня этого месяца вечером в этой же парофии в фольварке Петровичей».

    Деревня Петровичи, в которой тогда было около тридцати домов, и фольварочек под этим же названием находился неподалёку от Смиловичей, на берету илистой речки Волмы в то время Игуменском повете (теперь это Смолевичский район Минской области). Когда-то Петровичи принадлежали князьям Радивилам, а в XIX веке перешли в руки Витгенштейнов. Хозяйничать магнатам было некогда, поэтому они сдавали фольварк в аренду. В середине XIX столетия следующим арендатором был Карл Иванович Пекарский, отец Эдуарда.

    Относились Пекарские к старинному и довольно известному шляхетскому роду. Еще в XVI столетии некто, Станислав Ролич-Пекарский. прибыл с низовьев р. Вислы в Брест и получил от Великою князя Литовского Сигизмунда II Августа имение Тришина (в наше время Тришина вошло в границы города Бреста, однако след от него остался в названии Тришинского кладбища). Со временем этот род вошел в историю славянских народов. Один из Пекарских, Михаил, был в 1620 году наказан за попытку покушения на польского короля Сигизмунда (Жигимонта) III. Пётр Пекарский стал академиком, известным исследователем русской культуры.

    Но постепенно гонарливый шляхетский род обеднел, и, когда родился Эдуард, у Карла Ивановича, несмотря на его 33-летний возраст не было, как говорят, ни кола, ни двора. Себе на хлеб он зарабатывал арендаторством. А это был нелегкий, горький хлеб, особенно для совестливого человека, который оказался как бы между молотом и наковальней. С одной стороны, пан требовал, чтобы фольварк давал большой доход, для чего эконом должен был выжимать из крестьян последнюю копейку; с другой стороны, такое угнетение вызывало натуральное сопротивление крепостных, которое сосредотачивалось часто не на помещике - он жил где-то далеко, а на экономе, который находился рядом каждый день и являлся виновником всех несчастий.

    После отмены крепостного права взаимоотношения между деревней и фольварком слишком изменилось: крестьянина уже нельзя было купить, продать, гнать на панщину. Но поскольку земля, кик и прежде, оставалась в основном в руках панов, крестьяне, как и раньше, зависели от тех, у кого земля, потому что он то давал, то не давал работу. Одни все больше наживались, другие все больше беднели. Так было на территории всей Белоруссии, так было и в Петровичах.

    Архивные документы говорят о том, что до 1872 года недоимки в Смиловитской волости достигли огромных размеров. Крестьяне отказывались платить налоги, потому что год был неурожайный, и не было что везти на продажу. Тогда в волость прибыла полиция и стала описывать скот Крестьяне стали сопротивляться и послали в Петербург ходаков. Узнав об этом, минский губернатор послал в Смиловичи солдат. В Петровичах их остановила толпа крестьян. Началась бойня. Чтобы защитить деревню, крестьяне разобрали мост через Волму. Тогда в Петровичи послали целый батальон Но на этот раз деревенские спрятались в лесу. Известно, с помощью солдат местные власти добились своего: крестьян утихомирили, а скот распродали, чтобы покрыть недоимки...

    Детские и юношеские годы Эдуарда Пекарского прошли в мытарствах. Отцу приходилось переезжать с места на место, с помощью документов доказывать свое дворянское происхождение. Семья Пекарских принадлежала к тому слою, из которого вышли Кастусь Калиновский, Франтишек Богушевич, и другие революционеры демократы. Несмотря на некоторые социальные привилегии мелкая шляхта жила во многом так же, как и крестьяне, неудивительно, что Карл Пекарский похоронив жену, отдал сына-первенца на воспитание в семью белорусского крестьянина.

    Родная тётка, которая потом взяла к себе мальчика, жила в Минске, в скромном домике, на доходы от сада и огорода. Подвал тетка отдавала солдатам на постой. Эдуард часто спускался к ним: ему нравилось наблюдать за тем, как они чистили и собирали оружие. Играл мальчик вместе с детьми бедняков-соседей. Потом он напишет в дневнике, что чувствовал к ним особенное расположение, потому что они «не ограничивали его в дружбе всякими рамками».

    Вечерами тетка рассказывала Эдуарду про восстание 1863 года, про легендарного Кастуся Калиновского, про то, как жестоко власть расправилась с восставшими. Мальчика захватывали эти рассказы о стремлении к свободе, о борьбе за счастье народа, о мужестве. Он с уважением присматривался к тетке. Его удивляло то, что тетка, учившая ею молитвам, выбрасывала из них слова-прошения о здравии царя, однако быстро усвоил, что нельзя молиться за человека, слуги которого вешали восстававших, за одно только сочувствие им выселяли в Сибирь целые деревни. Также тетка учила Эдуарда русскому и польскому языкам. Длинными зимними вечерами он учил на память романтичные баллады Мицкевича, его стихи.

    Как только Эдуард подрос, его отдали учиться в Мозырскую гимназию, которая славилась на весь Минский округ.

    В первой половине XIX столетия Мозырь был значительным торговым центром. Сюда по Припяти приплывали с Украины корабли, груженные пшеницей и солью. Назад шли стройные белорусские сосны для корабельных мачт, лён, дёготь, сушеные полесские вьюны. Располагался город на красочных холмах, с которых открывался красивый вид на Припять и полесские равнины. Глубокие, крутые овраги между холмами заменяли улицы. Увидевшие свет люди сравнивали местный пейзаж с Кавказом, а еще и со Швейцарией. Со временем город менял вид, строился. Но в 1864 году его сильно опустошил большой пожар.

    На каникулы Эдуард обычно ехал в полесское местечко Барбаров к деду Рамуальду Пекарскому. Местечко тоже находилось на берегу Припяти вниз по реке от Мозыря. Здесь причаливал пароход со звучным названием «Лев», который курсировал между Киевом и Мозырем.

    Ромуальд Пекарский долгие годы управлял панским имением Клесин, а потом, накопивши денег, построил на панской земле свой дом. Вокруг простирались богатые дичью бескрайние леса, в Припяти и ее притоке Салакуче водилось много рыбы. Ромуальд Пекарский был заядлым охотником и рыболовом. Но с годами он становился все скупее и каким-то странным. Целыми днями сидел с трубкой в зубах в своей неприбранной комнате, злился, когда кто-то не соглашался с ним. Все должны были слушать его, и делать все как он приказывал. При нем умолкала даже его престарелая сестра пани Валасетская, которая вела все дела по дому.

    У деда мальчику было нелегко. Сын барбаровского писаря Франц Абрамович (позже известный белорусский хирург) вспоминал: «Состояние Эдуарда Карловича как воспитателя скупого дела и странной, надоедливой своими воспитательными приёмами его сестры было очень нелегким. Это видно оттого, что соседи и знакомые часто жалели незлобивого весёлого и умного гимназиста, который пробуждал у них симпатию, и пересказывали нехорошие эпизоды воспитательных приёмов, которые сводились к упрекам в неблагодарности, неуважении, отсутствии религиозности и так далее».

    Тайные жалобы чувствуются в письмах Эдуарда адресованные отцу. В одном из них, поблагодаривши за присланные три рубля, которые пошли на карандаши и бумагу, мальчик с сожалением дополняет:

    «На каждую покупку мне неприятно просить у дедушки. Пусть папка будет ласковый и пришлет мне несколько рублей, тогда я справил бы себе костюм на лето».

    А вот выписка из письма отправленного из Мозыря, несколькими годами позже: «Больше все противно, что бабушка Валасетская настаивает, чтобы папа сам отвозил меня в гимназию. Как она мне надоела, все время, делая выговоры, что дедушка на меня гратит много денег, а на неё ничего. Одним словом мне легче оставатъся в Мозыре, чем ехать в Барбаров на праздник или каникулы, а всё из-за бабушки».

    Оставаясь в городе. Эдуард подрабатывал себе на жизнь тем, что помогал готовиться к занятиям отстающим ученикам из богатых семей.

    И все же, несмотря на все невзгоды, годы, проведенные в Мозыре и Барбарове юноша слушал рассказы, как оно было при панщине, как надрывались крестьяне, возводя для пана Хорвата дворец, славившийся на всю губернию своей роскошью. В Барбарове мало, что изменилось после отмены крепостного права. Особенно тяжело работалось наемникам на местных смолокурнях, которые белорусский писатель Александр Ельский называл «фатальным промыслом». Смолу и дёготь тут гнали во въедливом дыму и тяжелом запахе. За работу платили совсем мало...

    Пекарский рано понял, что вокруг твориться большая несправедливость, что народ страдает от социального и национального угнетения Но как воевать с несправедливостью, юноша еще не знал. Передовые идеи доходили в барбаровскую глушь с большим опозданием Газеты приходили с очередным рейсом парохода «Лев» только для пана Хорвата.

    А в мире происходили огромные перемены: после франко-прусской войны образовалась Парижская коммуна: итальянские войска захватили папский Рим: в состав Российской империи вошел Туркестан; ширились студенческие волнения: движение народовольцев. Но местную шляхту интересовало только то, какую цену платили за зерно на мозырском да речицком базарах, за какого паныча вышла замуж соседская панна да какое приданное она с собою принесла...

    Эдуард видел ограниченность провинциального окружения, мечтал вырваться на широкие просторы, где жили и сражались мужественные люди, почти его ровесники...

    И такое время наконец-то пришло. В 1873 году Мозырскую гимназию реорганизовали в прогимназию: вместо 8-ми классов в ней стало шесть. Чтобы получить среднее образование, Эдуарду нужно было ехать в другой город. С полгода Пекарский проучился в Минской гимназии. Но в начале 1874 года, когда в Минск дошло известие, что Таганрогскую гимназию возглавил бывший директор Мозырской гимназии Эдмонд Рудольфович Рейтлинтер, человек довольно таки консервативный, но в общем справедливый и поэтому популярный среди учеников, юноша перевелся туда, переехали в Таганрог учиться сын барбаровского садовника Евгений Ёгенсон и другие друзья Пекарского по Мозырской тимназии. На расставание Эдуард попросил у деда на дорогу 50 рублей, пообещав, что больше обращаться к нему за помощью никогда не будет.

    Таганрог был, известно, не ровня Мозырю. Сюда пришвартовывались корабли из Греции, Турции, Италии. Они привозили апельсины, вино, табак, прованское масло, вывозили же шкуры, зерно, икру. Тихими летними вечерами Эдуарду нравилось ходить по побережью, читая экзотические названия: «Агияс Николаус», «Мелуди-Бахры», «Сан-Антония». Парусные корабли легко покачивались на волнах, скрипели натянутыми снастями. В гавани хорошо мечтало о далёких краях, будущее.

    В Таганроге он учился с Чеховым, после шестого класса он переезжает доучиваться в Чернигов. поближе к родным местам. Вместе с Ёгенсоном он поселился за две версты от Чернигова, на хуторе.

    В это время несколько передовых интеллигентов под воздействием гимназистов создали в городе новую общественную библиотеку: казенная не могла уже удовлетворить потребности местной молодежи. К организации библиотеки привлекли Пекарского. Он передал туда свои книги, комплекты журналов «Современник» и «Русское слово» с артикулами Чернышевского и Писарева. Эдуард Карлович поздней вспомнил - что вокруг этой библиотеки «образовался целый кружок очень преданных... людей, а нас, как мне передавали, прозвали «красными».

    В феврале 1877 года Пекарский ушел из гимназии, написав заявление об уходе. Дед Ромуальд потребовал, чтобы он приехал в Барбаров. С тем, что внук бросил гимназию, дед примирился только тогда, когда тот пообещал, что поступит в Харьковский ветеринарный институт. Он туда поступил и учился определенное время и там же начал заниматься революционной деятельностью, за что был взят под стражу и осужден.

    10 и 11 января 1881 года в Московском военно-окружном суде, который размещался в Хамовницких казармах, рассматривалось «Дело дворянина Эдуарда Карловича Пекарского», которого обвиняли «в принадлежности к противозаконной принадлежности людей, что имели на примете свергнуть существующий государственный и общественный строй, а также в том, что находился в преступных отношениях с государственными преступниками Гартманом и Черниговским».

    Приговор гласил «Лишить его материальных прав и выслать на каторжные работы в рудники сроком на 15 лет». Конечное решение было немного мягче: ссылка в Якутию.

    2 ноября 1881 года Эдуард Пекарский и его конвоиры наконец-то увидели окраины Якутска. Шел снсг. Возок промчатся через деревянные дома и «балаганы», остановился около тюрьмы. Он пробыл здесь две недели, а затем его отправили на место поселения. Тут Пекарскому предстояло прожить многие годы...

    В 1883 году у Пекарского уже было свое хозяйство - четыре коровы, бык и пара телят. Правда, пять голов скота пришлось зимой убить, потому что нечем было кормить; все лето шли дожди, которые снесли в реку накошенное сено.

    6 декабря 1883 года он писал отцу: «Сена у меня было всего 12,5 воза, да и то сгнило... Мои соседи (якутское общество) дали мне в помощь хорошего сена пять возов, вот я и перемешиваю его с гнилым и как-нибудь надеюсь прокормить (скот) до весны. На следующее лето буду косить сам, - как смогу».

    В 1884 году он построил себе дом. Он все учился делать сам.

    Подружившись с якутским народом, Пекарский начал учить якутский язык. Язык относится к тюркским языкам, и был довольно таки тяжелым для обучения.

    Эдуард Пекарский преодолел его в течение полугода. И начал составление словаря якутского языка.

    В 1889 году должны были отпустить Тютчева, и Пекарский просит его встретиться в Казани с Николаем Ивановичем Ильменским, и попросить у него посодействовать изданию якутского словаря. Они вели переписку между собой.

    В 1898 году в Якутске на деньги Сибирякова словарь Пекарского вышел в свет. Но работа не останавливалась. Он все время что-то добавлял.

    Кончилось время ссылки. После 14-летнего нахождения в Якутии Пекарский собирался возвратиться в европейскую часть России. Но это пока откладывалось, он хотел, чтобы были напечатаны его труды и смог переехать на жительство в Якутск. Жизнь в Якутске Эдуард Пекарский подробно характеризовал в письме к мачехе Анне Иосифовне (26 февраля 1902 года). Он писал, что при суде работает библиотекарем и переводчиком с якутского языка, еще принимает почту, и еще много побочной работы. А платят совсем мало. Но он продолжает работу над словарем якутского языка.

    В 1900 году якутский врач П. Сокольников предложил Эдуарду Карловичу составить краткий русско-якутский словарь. Пекарский отредактировал и дополнил словарь, который выдержат два издания.

    Но, продолжая работу над словарем, Эдуард Карлович хорошо понимал, что без консультаций специалистов, которые находились в Петербурге, она затянется на долгие годы.

    Друзья, как могли, так и помогали всеми силами ему. Он еще должен был получить разрешение от властей на приезд в столицу. В 1905 году по ходатайству Академии наук с Пекарского было снято ограничение в переездах. Известный тюрколог В. Радлов и другие востоковеды столицы, которые редактировали новое, академическое, издание его словаря, добились приглашения ученого в Петербург, чтобы там он смог успешно работать над словарем.

    В Якутии остались друзья, связи с ними Пекарский не разрывал до конца своей жизни... 6 августа 1905 года с борта парохода «Громов», который навсегда увозил Пекарского из Якутии, исследователь писал своему брату Иосифу, что в каюте он продолжает обрабатывать словарь - от буквы «С» до «Я».

    За «Словарь якутского языка» и первый том «Разнообразия народной литературы якутов» Пекарского наградили Золотой медалью Русского географического общества. Основную часть работы по изучению якутского языка Эдуард Пекарский сделал до Октябрьской революции. После революции он более усердно работал над словарем.

    Исключительная занятость не давала Пекарскому возможности приехать в родные места. Впервые после ссылки он находился там, в мае 1906 года. Съездил тогда в Минск, повидался с мачехой и братом Иосифом, сестрой. Родные его жили очень бедно, и Пекарскому пришлось просить академика Радлова помощи по устройству Иосифа на службу в акцизное ведомство.

    В 1924 году Пекарский снова надумал побывать в Белоруссии. Францу Викентьевичу Абрамовичу, сыну бывшего служащего в Барбаровском поместье, который со временем стал известным хирургом и работал тогда в Мозыре, Эдуард Карлович послал письмо письмо с просьбой узнать, можно ли на лето нанять в Барбарове дачу.

    Выполняя просьбу, Абрамович съездил в Барбаров и затем ответил Пекарскому, что там еще остались люди, которые помнят внука старого Ромуальда, - братья Евгений и Яков Золотаренко, бывший садовник Евстрат и его знакомый Нодельман.

    Эдуард Карлович обрадовался, получив такое известие. Он писал Абрамовичу:

    «Когда получиться вам побывать еще в Барбарове, очень прошу вас передать мой искренний привет людям, которые меня помнят, я же помню хорошо только Нодельмана, со слов которого записал в детстве драматичную сценку об Омане на польско-еврейском жаргоне».

    Однако мечты еще раз побывать на родине так и остались мечтами. Приехать он не смог из-за занятости.

    Работа над основной частью словаря закончилась только в 1926 году. Бывшему народовольцу, своему другу по якутской ссылке, этнографу Ёхельсону Эдуард Кирлонич нпиишет: «29 ноября окончил «бесконечный словарь».

    За 45 лет был сотворен подвиг. Пекарский создал не просто словарь якутского языка, а настоящую энциклопедию всего уклада жизни народа его материальной и духовной культуры.

    Окончание работы над словарем было отпраздновано общественностью Ленинграда и Якутии.

    Через четыре года 1 февраля 1931 года Эдуард Пекарский был избран почетным членом Академии наук СССР.

    Помнил ученый и про школу, которая носила его имя. Сохранилась переписка Пекарского с ее учениками.

    29 июня 1934 года Эдуард Карлович Пекарский умер. Некролог поместили многие газеты, а также научные журналы Советского Союза, Венгрии, Польши. Правительство Якутской АССР увековечило память ученого, установив две стипендии его имени.

    У Эдуарда Пекарского - две родины. Первая, Беларусь, его вырастила. Вторая, Якутия, пригрела в тяжелое время жизни. Не имея возможности работать на первую, этот мужественный человек посвятил второй своей родине десятки лет неутомимого труда Посвятил ум и сердце.

    Во времена СССР Кола Бельды (Николай Иванович) - заслуженный артист Якутской АССР, эстрадный певец, который объездил с гастролями почти весь мир. Переехав на постоянное место жительства в Москву, приехал на гастроли в Мозырь, посмотреть на родину Эдуарда Карловича, так как учился в школе Якутии, носящей имя Э. К. Пекарского, и из его биографии знал о Мозырщине.

    Литература:

    Грыцкевіч, В. П. Эдуард Пякарскі: біяграфічны нарыс / Валянцін Пятровіч Грыцкевіч - Мн.: Полымя, 1989. - 96 с.

    Янушкевіч, Я. Я. У прадчуванні знаходак: (з адной вандроўкі ў архівы Варшавы, Вроцлава, Кракава) / Язэп Яээпавіч Янушкевіч. - Мн.: Маладосць, 1994. - 94 с.

    Оконешников, Е. И.  Э. К. Пекарский как лексикограф. / Е. И. Оконешников. - Новосибирск. 1982.

    Эдуард Карлович Пекарский: К столетию со дня рождения. - Якутск, 1958.

    Armon W.  Polscy badacze kultury Jakutow. Wroclaw, 1977.

    Анна Булаш – библиотекарь

    городской филиал № 12, Мозырской РЦБС

    (25. 05. 2009 г.)

 

 

                 «Я стараюсь относиться к разным печатаниям о Востоке со всей душой»

                                           (Письма Н. Ф. Катанова Э. К. Пекарскому).

    Неоценимы научные и просветительские заслуги Э. К. Пекарского и Н. Ф. Катанова в истории российской тюркологии.

    Эдуард Карлович Пекарский (1858-1934) известен как революционер-народник, выдающийся ученый-тюрколог и языковед, крупный исследователь-этнограф. Сосланный на поселение в Якутскую область, он стал заниматься изучением языка, фольклора и этнографии якутского народа. Он вошел в историю мировой и отечественной тюркологии фундаментальным трудом — «Словарь якутского языка», являлся составителем и редактором академического издания серии «Образцы народной литературы якутов». Его участие в экспедиции, организованной в 1894-1896 гг. Восточно-Сибирским отделением Русского географического общества, сыграло исключительную роль в сборе лингвистических, этнографических и фольклорных материалов якутского народа.

    С 1905 г. Э. К. Пекарский жил в Санкт-Петербурге. Здесь он работал в этнографическом отделе Русского музея императора Александра III (1905-1910 гг.) и в Музее антропологии и этнографии им. Петра Великого. Также в 1914-1917 гг. он был секретарем отделения Русского географического общества и редактором журнала «Живая старина». В 1927 г. Э. К. Пекарский был избран членом-корреспондентом АН СССР, в 1931 г. — почетным академиком.

    Педагогическая и научная деятельность Николая Федоровича Катанова — это неоспоримое свидетельство крупных достижений российской тюркологии, развития отечественных гуманитарных исследований и школ на рубеже ХIХ-ХХ вв.

    Как известно, важным вкладом в российскую тюркологию стало научное путешествие Н. Ф. Катанова в Центральную Азию с целью изучения языков и этнографии тюркских народов, организованное и поддержанное Русским географическим обществом, Петербургской академией наук и Министерством народного просвещения. Эта экспедиция по значимости общегеографических, лингвистических и историко-культурных материалов стоит в ряду известных путешествий в Среднюю Азию, Монголию, Сибирь и Восточный Туркестан, осуществленных во второй половине ХIХ — начале ХХ в.

Назначение Н. Ф. Катанова 9 ноября 1893 г. преподавателем восточных языков Императорского Казанского университета обозначило следующий значимый период его научно-педагогической и общественной деятельности [* Центральный государственный исторический архив, ф. 14, оп. 1, д. 8933, л. 50; НА РТ, ф. 977, оп. Совет, д. 8904.].

    В целом заслуги Н. Ф. Катанова студенческих лет в Санкт-Петербурге (1884-1888), основных периодов экспедиции в Южную Сибирь и Восточный Туркестан (1889-1892) и преподавательской работы в Казани (1894-1922) связаны с исследованием языков, традиционных и новых форм экономической и социальной жизни, быта, фольклора и духовной жизни тюркских народов Саяно-Алтая, Синьцзяна, Поволжья и Приуралья.

    Мы предлагаем вниманию читателей письма Н. Ф. Катанова Э. К. Пекарскому, написанные в 1900-1916 гг., которые имеют важное значение для истории российской тюркологии. Эти оригинальные материалы станут определенным вкладом в развитие комплексной историко-научной и источниковедческой работы по введению в научный оборот эпистолярного наследия Н. Ф. Катанова.

                                            Письма Н. Ф. Катанова Э. К. Пекарскому

                                                                            № 1.

    22 мая 1900 г.

    г. Казань.

    В город Якутск, Его высокородию Э. К. Пекарскому.

    Извещая о получении Вашего прекрасного во всех отношениях «Словаря якутского языка» (Якутск, 1899), содержащего слова на букву «а», а — ахсат (стр. 1-128), имею честь выразить Вам за присылку сего ценного издания сердечнейшую благодарность.

    Жаль только, что печатание его тянется так долго и что Академия наук не взялась за его издание, тогда как словарь и по замыслу, и по исполнению заслуживает полной похвалы и всяческого поощрения.

    Чтобы отблагодарить Вас за внимание, посылаю Вам со своим близким знакомым иеромонахом Алексием (в мире Оконешниковым), природным якутом, часть своих трудов, печатанных в Казани и Сибири. Не могу послать своих казанских изданий, уже разошедшихся, и изданий столичных, которых также теперь нет. Прошу принять посылаемое в дар и знак признательности за Ваше внимание.

    Если бы Вы пожелали печатать у нас в Казани какие-либо статьи по истории или этнографии якутов и др[угих] инородцев, для Ваших этих статей места нашлось бы везде много, напр[имер]: в «Учен[ых] записк[ах] Казан[ского] унив[ерситета]» или «Известиях» Общ[ества] арх[еологии], ист[ории] и этн[ографии], председателем которого я состою.

    Свидетельствуя Вам свое почтение и преданность, остаюсь Вашим покорным слугой.

    Н. Катанов.

    Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, ф. 202, оп. 2, д. 195, л. 1-2.

                                                                            № 2.

    30 ноября 1901 г.

    г. Казань.

    Многоуважаемый Эдуард Карлович!

    Сим имею честь уведомить Вас, что и статья В. Ф. Трощанского (I) «Эволюция черной веры у якутов», и сопроводительное к ней Ваше письмо от 26 октября с[его] г[ода] мною вчера в исправности получены. Ожидая от Вас присылки остальных ⅔ работы Трощанского, пока займусь чтением присланной вчера части. Меня очень интересовала его программа, которую я печатал и корректировал несколько лет тому назад в «Известиях» Общества археологии, истории и этнографии, где я состою председателем. Настоящая работа покойного В[асилия] Ф[илипповича], по-видимому, меня заинтересует еще больше, так как в ней я нахожу много сходного с чертами шаманства южно-сиб[ирских] тюрков и урянхайцев Сев[ерной] Монголии, быт, язык и верования которых я исследовал в 1889-1892 годах.

    Так как Вы вполне научно и основательно занимаетесь якут[ским] яз[ыком], то мне будет весьма приятно принести Вам весной, а может и раньше, в дар мое обширное исследование об урянхайском языке (II), который, по мнению моему, вместе с карагасским (III) сходен с якутским, а потому мое исследование будет Вам, быть может, не бесполезно (IV) и для тюркологии не бесследно, так как Вы можете, глядя на него, многое осветить иначе, ибо Вы стоите у источника, мало исчерпанного, и к тому, чтобы черпать из него, обладаете лучшими средствами, чем многие наши рус[ские] ученые.

    Что Вам не отвечают из С[анкт]-П[етер]б[ургской] академии наук, то для меня ничуть не удивительно, ибо, как я могу судить по случаям, бывшим неоднократно и со мной, людям дорога своя копейка, свой досуг и свой труд, а до других им мало дела. Несмотря на это, Вы не отчаивайтесь и не бросайте дела, так хорошо начатого. Мне в качестве председателя приходится вести упорную борьбу с общепринятым здесь мнением, что инородцы обречены на вымирание, а потому (!) не следует ими заниматься. Зато честь и слава иностранцам, к[отор]ые беспристрастно и издавна изучают наших инородцев много лучше самих русские.

    Преданный Вам Н. Катанов.

    Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, ф. 202, оп. 2, д. 195, л. 4-5 об.

    [I] Трощанский Василий Филиппович (1843-1898), деятель революционного движения в России, член центральной группы "Земля и воля», участник студенческих сходок в Санкт-Петербурге, в 1880 г. приговорен к лишению всех прав состояния и к ссылке на каторжные работы, в 1886 г. отправлен на поселение в Якутскую область, занимался исследованием быта и верований якутов (здесь и далее подстрочные примечания автора вступительной статьи).

    [II] Здесь приписка Пекарского Э. К: «Просить 1 экземпляр для В. М. Ионова». Ионов Всеволод Михайлович (1851-1922), революционер, с 1883 г. отбывал каторгу в поселении в Якутии, в ссылке близко сошелся с Э. К. Пекарским, в 1894-1896 гт. принимал участие в Якутской экспедиции Д. А. Клеменца, в 1900-1910 гг. - учитель начальной школы в Якутске, 1908-1910 гг. - редактор ряда газет в г. Якутске («Якутская мысль», «Якутский край» и др.), активный участник деятельности Якутского отделения Общества по изучению Сибири, оставил заметный след в истории отечественного якутоведения.

    [III] Карагасы - современный народ тофалары, тофаларский язык.

    [IV] Здесь приписка Пекарского Э. К.: «даже очень».

                                                                            № 3.

    8 января 1904 г.

    Многоуважаемый Эдуард Карлович!

    Уведомляя Вас о получении письма от 10 декабря 1903 г., благодарю Вас за него и за Ваше доброе расположение ко мне, радуясь, что Вы моим изданием сочинения Трощанского остались довольны. Ко всем сочинениям, которые я редактирую и которые в каком-либо отношении касаются любимой мною моей родины — Сибири, я прилагаю возможное старание, чтобы они вышли в свет получше. Так я действую в противовес Петербургу, в котором я не нашел приюта, благодаря старательным проискам некоторых ориенталистов, которые боялись найти во мне соперника. В. В. Радлов, как и всегда, обещался устроить мою судьбу получше, но не устроил.

    Теперь я должен служить за 2 000 руб. в Казани и иметь каких-н[ибудь] 2-4 слушателя с разных факультетов и только. В начале декабря я защищал на степень магистра турецко-татар[ской] словесности диссертацию и получил таковую, но надежды на переход в С[анкт]-П[етер]б[ург] никакой нет, хотя бы на ту же должность, как и здесь (VI класса). Там я виделся с Клеменцом, (V) Радловым (VI) и Залеманом (VII). Последние двое просят Вас прислать материалы словаря для печатания возможно больше, чтобы сразу печатать 10-12 печат[ных] листов, не меньше. Пока часть набирается, другая будет в дороге, а третья в корректуре у Вас. Радлов говорит, что Вам послано пособие около 500 руб., о получении коих Вы даже будто не известили никого. Я отстаивал крепко Ваши интересы и доказывал им, что такого знатока якут[ского] яз[ыка], как Вы, нигде нет и что если Вы не получите от них удовлетворения, я поищу для печатания другое место и надеюсь, что найду таковое легко, напр[имер], в Гельсингфорсе, Будапешете или Казани.

    Затем я резко говорил с ними о том, что они, петербургские ученые, свысока смотрят на провинциалов, эксплуатируют труды их под предлогом помощи им и никогда не принимают к сердцу чужих исследований, подлежащих к печати, если за это не будет особого вознаграждения, и доказал им это исторически, а затем выразил сожаление, что провинциалы зря обращаются к петербуржцам и тратят время на выжидание. Я лично был командирован Академией наук в разные страны Азии и собрал столь много материала, что за 15 лет Академия наук едва, при моих постоянных напоминаниях, напечатала 1/6 часть. На печатание остального понадобится еще 75 лет? Как Вам нравится? Собирал я 4 года, а будет печататься 90 лет. Из-за последнего я долго говорил с академиками, но не добился ничего кроме упрека, зачем я так много собирал. Тогда я заявил, что более в С[анкт]-П[етер]б[урге] печатать не буду.

    Вот почему я стараюсь относиться к разным печатаниям о Востоке со всей душой. Обо всем этом я сообщаю Вам для сведения и руководства. Если печатание всецело поручите петербуржцам, то Ваш словарь ожидает та же участь, что и мои материалы, т. е. 10-15 лет. Академикам я ставил в упрек, что они печатают такой, в сравнении с Вашим словарем, ничтожный материал, как записи гг. Мошкова и Рыбакова, не стоящие, по-моему, ни копейки.

    Дай Бог Вам успехов во всем! Если есть у Вас мелкие вещи, листов на 2-3-4, не более, то я с удовольствием проведу в печать сейчас же. Не откладывайте далеко того, что можно печатать сейчас же.

    Вышлите мне для академика В. Munkacsi (VIII) в Будапешт 1-ый вып[уск] «Словаря якут[ского] яз[ыка]» налож[енным] платежем, и я хочу сделать ему презент, так как он интересуется якут[ским] яз[ыком].

    Свою диссертацию об урянхайском языке я доставлю Вам сейчас же, как только получу из переплета. Прошу принять ее от меня в дар и в знак глубочайшей признательности Вам за образцовые, истинно академические исследования якут[ского] яз[ыка].

    Ваш Н. Катанов.

    Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, ф. 202, оп. 2, д. 159, л. 20-24 об.

    [V] Клеменц Дмитрий Александрович (1848-1914), революционер, в 1879 г. сослан в Минусинск, занимался геологией, археологией, этнографией, историей Сибири, участник ряда экспедиций Академии наук в Центральную Азию, с 1897 г. - этнограф в Музее антропологии и этнографии, с 1903 г. заведующий этнографическим отделом Русского музея императора Александра III, с 1910 г. в отставке.

    [VI] Радлов Василий Васильевич (1837-1918), востоковед-тюрколог, этнограф, переводчик, один из основоположников сравнительно-исторического изучения тюркских языков.

    [VII] Залеман Карл Германович (1849-1916), иранист и тюрколог, адъюнкт Академии наук (1886), экстраординарный академик (1889), ординарный академик (1895), директор Азиатского музея (1890-1916 гг.).

    [VIII] Мункачи Бернарт (1860-1937), венгерский языковед и этнограф, академик Венгерской АН (1910). Основные труды в области сравнительно- исторического языкознания, тюркологии, иранистики и этнографии, изучал финно-угорские и тюркские народы Поволжья и Сибири.

                                                                            № 4.

    10 апреля 1910 г.

    Глубокоуважаемый Эдуард Карлович!

    Только что отправил Вам поздравительное письмо, как мне принесли первую корректуру статьи Трощанского «Наброски о якутах». Боясь, как бы чтение корректуры не затянулось, посылаю Вам корректуру и оригинал (последнего 14 страниц); надеюсь, что Вы прочтете и исправите корректуру на праздниках. След[ующую] корректуру я прочту сам согласно Вашим исправлениям. Дальнейший набор пойдет без замедления. Думаю, что с чтением корректуры и Вы не будете медлить.

    Еще раз желаю Вам и глубокоуважаемой Елене Андреевне (IX) провести праздник в отдыхе и радости.

    Как я желал видеть Вас здесь! Видно, не угодно судьбе. Проводя ст[атью] Трощанского чрез факультет, я указывал на то, что в прежнее время не мало появлялось в «Учен[ых] зап[исках]» статей о Востоке (Банзарова, Березина, Ковалевского и др.) и что поэтому ст[атья] Трощанского нисколько не будет лишней и т. д.; но на это мне был один смех с замечанием, что довольно нянчиться с инородцами и что таким статьям вовсе не место в «Учен[ых] зап[исках]». Если такое презрительное отношение Вы видите со стороны ученых, чего же требовать от грубых мужиков?

    Я думаю, что инородцами (бытом, языком, верованиями, правом и пр.), напротив, совсем мало интересуемся, а не то чтобы нянчиться с ними. Насколько силен в России интерес к инородческим языкам можете судить, напр[имер], потому, что своего «Опыта исследования урянх[айского] яз[ыка]» я продал в России 3 экз., в Германии 28 и в Англии 26. Так спрашиваются и словари инородч[еских] яз[ыков], издаваемые мисс[ионерским] о[бщест]вом. У меня во время путешествия по Азии набран материал для 11 тюрк[ских] диалектов. Если не найдутся издатели, придется или отправить в З[ападную] Европу, или бросить в печку.

    Будьте здравы и благодушны оба!

    Преданный Вам Н. Катанов.

    Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, ф. 202, оп. 2, д. 159, л. 53-54 об.

    [IX] Кугаевская Елена Андреевна - супруга Э. К. Пекарского.

                                                                            № 5.

    10 июля 1916 г.

    г. Казань.

    Глубокоуважаемый Эдуард Карлович!

    От всего сердца благодарю Вас за дорогой Ваш подарок — «Краткий русско-якутский словарь», 2-е изд[ание] 1916 [г.] (242 стр. в 8 д. л.), в котором я нашел много интересного, что встречается только в языке урянхайцев (хотя бы, напр[имер], косун — костор). Благодарю Вас за память.

    Когда я виделся с Вами в 1907 году, Вы показывали мне поправки к миссионер[ским] изданиям на якут[ском] яз[ыке]. Не дадите ли мне эти поправки и другие, если есть, чтобы представить их от Вашего имени в переводческую комиссию прав[ления] миссионер[ского] о[бщест]ва для соответствующих изменений?

    Как поживаете и чем теперь занимаетесь? Много ли осталось до конца якут[ско]-рус[скому] словарю? Где проводите лето? Неужели все в городе? Как здоровье Елены Андреевны? Не скучаете ли, как моя жена, по Сибири?

    С 1 мая с[его] г[ода] я не состою уже ни граждан[ским] цензором, ни военным, а потому буду иметь много времени для занятий наукой. Не удастся ли побывать мне опять в Петрограде? Как бы хорошо было! Вы интересовались город[ским] музеем. Но без фотограф[ических] снимков трудно сделать что-л[ибо] для Вас, а при нашей бедности фотография — редкость. Знаете ли, что я основал истор[ико]-этн[ографический] музей и при Духов[ной] акад[емии], где я состою орд[инарным] проф[ессором]? Но у нас только вещи по исламу, буддизму и иудейству (идолы, снимки, рисунки, костюмы и пр.). С. Е. Малов (X) видел музей и может рассказать, что музей представляет из себя, по сравнению с этн[ографическим] музеем Акад[емии] наук 1/1 000 000 часть.

    Мое почтение Елене Андреевне и Вам. Как жаль, что я не видел здесь А. Н. Самойловича (XI) (я ездил в Симбирск).

    Уважающий Вас Н. Катанов.

    Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, ф. 202, оп. 2, д. 159, л. 66-67 об.

    [X] Малов Серегей Ефимович (1880-1957), выдающийся тюрколог, знаток древнетюркских рунических и уйгурских памятников, совершил научные путешествия в Китай (1909-1911, 1913-1915 гг.).

    [XI] Самойлович Александр Николаевич (1880-1938), российский востоковед, академик АН СССР (1929). Труды по языку, литературе, фольклору, этнографии, общим вопросам и истории тюркологии. Участвовал в создании письменностей для языков народов СССР.

    Публикацию подготовил

    Рамиль Валеев,

    доктор исторических наук

     /Гасырлар авазы – Эхо веков. Научно - документальный журнал. №. 1. Казань. 2009. С. 131-135./

 

 

    Віктор Дудко (Київ),

    кандидат філологічних наук,

    старший науковий співробітник Інституту літератури ім. Т. Г. Шевченка

    НАН України

                                              ДЖЕРЕЛА СТАТТІ ПАВЛА ГРАБОВСЬКОГО

                                            “МИКОЛА ГАВРИЛОВИЧ ЧЕРНИШЕВСЬКИЙ”

    Стаття П. Грабовського “Микола Гаврилович Чернишевський”, написана в листопаді 1894 р. у Вілюйську, не містить конкретних вказівок на джерела (є лише кілька “глухих” посилань на зразок “вілюйці згадують”, “як кажуть”, “якщо правду нам передавали” [* Грабовський П. Микола Гаврилович Чернишевський // Грабовський П. Зібрання творів: У 3 т. – К., 1960. – Т. 3. – С. 84–86. (Далі посилаюся на цей том у тексті, вказуючи сторінку). У томі не подано відомості про те, хто саме із трьох дослідників, які опрацювали коментарі до публіцистичних і літературно-критичних творів та листів П. Грабовського, опікувався розділом “Статті, нариси”. За повідомленням М. Сиваченка, відповідну роботу здійснив І. Дзеверін (див.: Сиваченко М. Є. Текстологія поетичних творів П. А. Грабовського. – К., 1988. – С. 3).]). Проблема вивчення джерел статті, поставлена ще у 1923 р., протягом тривалого часу не привертала спеціальної уваги дослідників [* Див.: Дудко В. И. Источники статьи П. А. Грабовского о Н. Г. Чернышевском // Н. Г. Чернышевский: Статьи, исследования и материалы. – Саратов, 1997. – Вып. 12. – С. 85–94. Українську версію названої розвідки доповнено і перероблено.].

    Е. Пекарський, відтворюючи обставини поширення написаних у 1882 р. спогадів В. Шаганова про перебування М. Чернишевського на каторзі й засланні, зазначав: “[...] некоторые лица посписывали себе копии. Несомненно, одна такая копия была в руках Павла Грабовского, издавшего впоследствии (может быть, в изложении, а не целиком) в Праге воспоминания о Чернышевском на украинском языке [...]” [* Пекарский Э. К. Из воспоминаний о каракозовце В. Н. Шаганове // Каторга и ссылка. – 1924. – № 3. – С. 214. Біографічні матеріали про В. Шаганова також подано в біобібліографічному словнику “Деятели революционного движения в России” (М., 1928. – Т. 1. – Ч. 2. – Стб. 458–459) та вступній нотатці Г. Самосюк до публікації фраґментів його спогадів у збірнику “Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников” (Саратов, 1959. – Т. 2. – С. 117–119).]. Цілком очевидно, що мемуарист мав на увазі саме статтю П. Грабовського про М. Чернишевського, надруковану, однак, не у Празі, а у Львові [* Дві прижиттєві публікації статті було здійснено у Львові у 1895 р. – у журналі “Житє і слово” (Т. 4. – Кн. 6. – С. 367–376) і окремим виданням з додатком поеми М. Чернишевського “Гимн Деве неба” в українському перекладі І. Франка (“Гімн Діві неба”).] (про його видавничі контакти у Празі нічого не відомо). Е. Пекарський помилково зазначив у цитованій публікації, що спогади В. Шаганова було первісно вміщено в рукописному “Улусном сборнике” [* Див.: Пекарский Э. К. Из воспоминаний о каракозовце В. Н. Шаганове. – С. 212. Показово, що Е. Пекарський назвав ініціатором і редактором “Улусного сборника” В. Яковлєва (Богучарського), який насправді був одним з редакторів “Якутского сборника”. “Улусный сборник” готував і редагував В. Трощанський (напр., див.: Костюрина М. Молодые годы: Арест, тюрьма, ссылка // Каторга и ссылка. – 1926. – № 3. – С. 192; Ройзман И. Г. Нелегальная печать в Якутской области до февральской революции // 100 лет якутской ссылки. – М., 1934. – С. 310).]. Насправді вони з’явилися в “Якутском сборнике”, про що подано достовірну інформацію в іншій, ранішій публікації Е. Пекарського – його преамбулі до видання спогадів В. Шаганова [* Див.: Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский на каторге и в ссылке: Воспоминания / Посмертное изд. Э. К. Пекарского. – СПб., 1907. – С. V. Тут же Е. Пекарський зазначив, що редактором “Улусного сборника” був В. Трощанський.]. Про це свідчив і Г. Кунгуров, який мав змогу опрацювати оригінал “Якутского сборника” (1890. – № 1) [* Реєстр публікацій про “Якутский сборник” див.: Черняков Б. І. Часописи політичних в’язнів російського царату ХІХ – початку ХХ ст.: Бібліограф. покажчик. – К., 1996. – С. 34.]; він повідомив, що спогади В. Шаганова було вміщено на сторінках 110–164 за підписом Х [* Див.: Кунгуров Г. Ф. Сибирь и литература. – Изд. 2-е, дораб. – Иркутск, 1975. – С. 109. Г. Самосюк помилково писала, що спогади було вміщено в “Якутском сборнике” за підписом автора (див.: Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. – Т. 2. – С. 119).].

    Публікація Е. Пекарського в журналі “Каторга и ссылка” невдовзі потрапила в поле зору ленінградського дослідника української літератури І. Рибакова. Проте він не зміг докладно висвітлити цей сюжет з огляду на неможливість ознайомитися у ленінградських бібліотеках зі статтею П. Грабовського, щоб перевірити повідомлення Е. Пекарського, і тому обмежився лише вказівкою на відповідне місце його мемуарів [* Див.: Рибаков І. Українці-народники 1870-х років на Карійській каторзі та на засланні в Сибіру // Україна. – 1929. – Кн. 34. – С. 73.]. Зрештою, фіксація мемуарного свідчення Е. Пекарського у праці, значну частину якої було присвячено питанням біографії та творчості П. Грабовського, давала підстави сподіватися, що відповідна інформація приверне увагу інших дослідників його літературної спадщини. Справді, стислі відомості про використання у статті “Микола Гаврилович Чернишевський” спогадів В. Шаганова було згодом подано в кількох працях O. Кисельова та підготовлених ним для видань 1940-х і 1950-х рр. коментарях. Зокрема, він зазначав, що “Грабовський використав спогади і записи людей, які близько знали Чернишевського під час його перебування у Вілюйську (наприклад, записи Шаганова)” [* Кисельов О. Примітки // Грабовський П. Про літературу. – К., 1954. – С. 134. Також див.: Кисельов О. Павло Грабовський: Його життя і діяльність. – К., 1940. – С. 54; його ж. Павло Грабовський: Збірка статей та матеріалів. – К., 1948. – С. 191; Грабовский П. Избранные произведения / Пер. с укр.; вступ. статья и примеч. А. И. Киселева. – К., 1951. – С. 345; його ж. Избранное / Пер. с укр.; вступ. статья и примеч. А. И. Киселева. – М., 1952. – С. 384.]. Проте дослідник так і не розглянув відповідну тему детально. Мало того, і в підсумковій монографії O Кисельова про П. Грабовського, і в пізніших працях інших авторів мемуари В. Шаганова про сибірські сторінки життєпису М. Чернишевського як джерело статті українського письменника навіть не названо [* O. Кисельов обмежився таким зауваженням: “Для цієї статті Грабовський використав записи і спогади людей, що добре знали Чернишевського у Вілюйську” (Кисе льов О. І. Павло Грабовський: Життя і творчість. – Перероб. і доп. вид. – К., 1959. – С. 83). Не згадано про мемуари В. Шаганова і в коментарях до статті у тритомному та двотомних зібраннях творів українського письменника (1964, 1985). І. Чапля зазначив, що статтю було написано “на основі безпосередніх вражень та нецензурних матеріалів” (Чапля І. Павло Грабовський – критик і публіцист // Павло Грабовський у документах, спогадах і дослідженнях. – К., 1965. – С. 315). На цитоване свідчення Е. Пекарського також звернув увагу Г. Кунгуров (див.: Кунгуров Г. Ф. Сибирь и литература. – С. 106–107), однак зіставлення статті П. Грабовського зі спогадами В. Шаганова виходило за межі завдань його дослідження.]. Можна гадати, що дослідники утрималися від об’єктивного опрацювання й висвітлення відповідної проблеми з огляду на компілятивність статті. Невивченість же її у джерелознавчому аспекті, у свою чергу, не давала змоги аргументовано визначити місце статті як у творчій біографії П. Грабовського, так і в історії дослідження життя і діяльності М. Чернишевського.

    П. Грабовський використав мемуари В. Шаганова відповідно до поставленого завдання – подати читачеві у систематичному викладі основні факти життєвого і творчого шляху М. Чернишевського. Для з’ясування реального контексту статті в журналі “Житє і слово” (у 1894–1895 рр., коли було написано і надруковано працю П. Грабовського, часопис видавався як “Вістник літератури, історії та фольклору”) варто назвати інші публікації розділу “Діячі сучасної слов’янської науки і літератури”, в якому з’явився досліджуваний твір, – “Михайло Петрович Драгоманов” (І. Франко), “Микола Савич Тихонравов” (І. Франко), “Еліза Oжешкова” (Л. Василевський), “Михайло Ларіонович Михайлов” (П. Грабовський).

    Запозичена зі спогадів В. Шаганова інформація становить майже три чверті обсягу статті “Микола Гаврилович Чернишевський” [* Попри те, що спогади В. Шаганова було підписано в “Якутском сборнике” криптонімом, їх авторство не становило таємниці для читачів-засланців. У цьому переконує, зокрема, досліджувана стаття: об’єктивуючи запозичену з мемуарів інформацію, П. Грабовський назвав В. Шаганова серед близьких до М. Чернишевського осіб у період його перебування в Oлександрівському заводі та Вілюйську (81).]. Із цього джерела, зокрема, цілком походять подані у праці П. Грабовського відомості про “справу М. Чернишевського” та його перебування на каторзі, а також основний корпус матеріалів про його вілюйське заслання. Український письменник врахував майже всі наявні у спогадах дані, що стосуються “зовнішньої” біографії М. Чернишевського. Весь видобутий зі спогадів матеріал автор статті розташував у хронологічному порядку, “вписавши” ці відомості у сформовану за доступними на засланні джерелами цілісну картину життя і творчості М. Чернишевського.

    Мемуари В. Шаганова увійшли до статті П. Грабовського у значно скороченому вигляді. Хоча деякі фраґменти, власне, дослівно перекладено з російської, значну частину матеріалу подано у викладі чи цілком опущено (фраґменти, присвячені світоглядові М. Чернишевського та його літературним творам, написаним у Сибіру). Сумарний підсумок зіставлення текстів В. Шаганова та П. Грабовського: обсяг видобутого зі спогадів матеріалу, використаного у статті, становить не більше чверті їхнього загального обсягу. Відтак у праці П. Грабовського запозичені з мемуарів відомості подано значно концентрованіше, ніж у першоджерелі.

    Окремі положення статті, що стосуються вілюйського періоду біографії М. Чернишевського, не мають відповідників у спогадах В. Шаганова. Ідеться насамперед про чотири абзаци, що завершують опис життя М. Чернишевського на засланні (саме тут містяться вказівки “вілюйці згадують”, “як кажуть”, “якщо правду нам передавали”), а також про кілька деталей в інших місцях тексту. Ці невеликі фраґменти основано на спогадах невстановлених осіб, які записав сам П. Грабовський. Власне, лише цих місць і стосуються цитоване твердження O. Кисельова і теза Є. Шабліовського про те, що автор статті використав також самостійно зібраний мемуарний матеріал [* Див.: Шаблиовский Е. С. Чернышевский и Украина. – К., 1978. – С. 266.]. Подані тут відомості (переважно про обставини життя М. Чернишевського у Вілюйську) майже цілком підтверджуються іншими джерелами офіційного[* Напр., див.: Пржиборовский В. Н. Г. Чернышевский в г. Вилюйске: По архивным данным // Минувшие годы. – 1908. – № 3. – С. 14 (документи про заборону М. Чернишевському виходити із тюремного замку).] та неофіційного характеру [* Див., напр., свідчення Г. Щепіна та O. Щепіної у запису В. Короленка і В. Бернштама (Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. – Т. 2. – С. 217-224).].

    Спогади В. Шаганова та мемуарні записи, які здійснив сам П. Грабовський, не охоплюють, однак, усього фактичного матеріалу, використаного у статті. Як вдалося з’ясувати, її автор опрацював також працю о. Скабичевського “История новейшей русской литературы (1848-1890)”, в якій було подано загальний огляд життєвого і творчого шляху М. Чернишевського та характеристику його літературно-естетичних поглядів [* Див.: Скабичевский А. М. История новейшей русской литературы (1848-1890). – СПб., 1891. – С. 57-67. П. Грабовський міг скористатися і другим виданням цієї праці (1893 р.), в якому обидва параграфи, присвячені М. Чернишевському, не зазнали жодних змін. Про обізнаність П. Грабовського із цією книжкою свідчить відповідна вказівка в його статті “Михайло Ларіонович Михайлов”, джерелами якої, до речі, також були праця O. Скабичевського та присвячені М. Михайлову сторінки спогадів В. Шаганова.] (однак через цензурні причини ні про роман “Что делать?”, ні про інші белетристичні твори письменника не було навіть згадано). Звідси П. Грабовський запозичив основну частину матеріалу для висвітлення біографії і творчості М. Чернишевського до арешту та після повернення із заслання. окремі відсутні у праці O. Скабичевського деталі (переважно стосовно літературної праці М. Чернишевського у 1850-х рр.) запозичено зі спогадів В. Шаганова.

    З’ясування усіх джерел аналізованої статті дає змогу точніше визначити її місце у ранній літературі про М. Чернишевського і висловити деякі міркування стосовно характеру використання цієї праці як джерела для вивчення сибірського періоду біографії та творчості російського діяча. Також з’являється можливість докладніше висвітлити питання коментування статті. O. Кисельов писав, що твір П. Грабовського, “крім статей Г. В. Плеханова [* Про публікації нелегальної преси, на сторінках якої з’явилися і згадувані O. Кисельовим статті Г. Плеханова, див.: Клевенский М. Н. Г. Чернышевский в нелегальной литературе 60 - 80-х годов // Литературное наследство. – М., 1936. – Т. 25/26. – С. 545-575.], – одна з перших праць про великого революційного демократа як в українській, так і в російській літературах. (Ім’я Чернишевського довгий час було під забороною, і статті про нього в основному з’явились з 1905-1906 рр.)” [* Кисельов О. І. Павло Грабовський: Життя і творчість. – С. 84. Це твердження без відповідної критичної перевірки перейшло і до низки праць інших дослідників (напр., див.: Чапля І. Павло Грабовський – критик і публіцист. – С. 315; Логвиненко О. Тираноборець: Із критичних студій // Літературна Україна. – 1984. – № 37. – 13 вересня; Грицюта М. С. Павло Грабовський // Історія української літературної критики: Дожовтневий період. – К., 1988. – С. 290; Гаєвська Н. М. Вивчення творчості Павла Грабовського. – К., 1989. – С. 90; її ж. Павло Грабовський: Нарис життя і творчості. – К., 1994. – С. 79).]. Ця теза потребує корекції принаймні щодо визначення місця статті “Микола Гаврилович Чернишевський” у російському контексті. (В українському контексті попередниками П. Грабовського були, зокрема, O. Кониський – автор анонімно надрукованої у львівському журналі “Правда” некрологічної нотатки [* Див.: [Кониський О.] Некрольог // Правда. – 1889. – Т. І. – Вип. 2/3. – С. 195-196. O. Кониський, зокрема, писав, що небіжчик був “автором романа, властиво публіцистичної статті у белетристичній формі, «Что делать?»”, що “яко критик Чернишевський, на нашу думку, стояв вище і був талановитійший свого попередника Білинського”. У справі авторства O. Кониського див. укладений ним покажчик змісту журналу “Правда” (Відділ рукописних фондів і текстології Інституту літератури ім. Т. Г. Шевченка НАН України. – Ф. 77. – Спр. 25. – Арк. 64) та “Библиографический указатель сочинений А. Я. Конисского, написанных по-малорусски”, який підготував В. Доманицький (Киевская старина. – 1901. – Т. LXXII. – Янв. – С. 146; відповідну публікацію помилково датовано 1891 р.). М. Возняк писав про о. Кониського як імовірного автора некролога (див.: Возняк М. М. Чернишевський і Наддністрянщина // Радянська література. – 1940. – № 6. – С. 195-196).], та І. Франко, який у 1889 р. переклав з австрійської газети “Wiener Abendpost” для газети “Kurjer Lwowski” замітку “Помилування Чернишевського”, що містила численні неточності [* Див.: Франко І. Зібрання творів: У 50 т. – К., 1980. – Т. 27. – С. 338-340, 435.]). У російській легальній пресі уперше після вимушеної тривалої перерви про М. Чернишевського йшлося у січні 1881 р. спершу в ліберальній газеті “Страна”, що висловилася за пом’якшення його долі, а відтак і в інших російських періодичних виданнях [* Докладно див.: Демченко А. А. Н. Г. Чернышевский: Научная биография. – Саратов, 1994. – Ч. 4. – С. 181-182.]. Після смерті письменника публікації про його життя і творчість (переважно біографічні статті та спогади) з’явилися в багатьох російських легальних періодичних виданнях [* Див.: O Чернышевском: Библиография. 1854-1910 / Сост. М. Н. Чернышевский. – Изд. 2-е, испр. и значит. доп. – СПб., 1911. – С. 22-30. У цьому покажчикові зафіксовано й окреме видання аналізованої статті П. Грабовського (див.: Там само. – С. 30).]. Oсновою для присвячених М. Чернишевському параграфів праці о. Скабичевського “История новейшей русской литературы (1848-1890)” були здійснені у 1889-1890 рр. публікації O. Розанова, O. Смирнова та Ф. Духовникова на сторінках журналу “Русская старина”. Є підстави твердити, що П. Грабовський ще до написання статті про М. Чернишевського якщо і не мав змоги ознайомитися з названими журнальними публікаціями, то знав про існування принаймні частини їх. Зокрема, про надрукування в “Русской старине” спогадів O. Розанова повідомлялося в “Некрологе Н. Г. Чернышевского”, який у “Якутском сборнике” передував спогадам В. Шаганова. (Мемуарні свідчення O. Розанова було подано там як біографію М. Чернишевського; вказувалися вихідні дані відповідної публікації, але авторство її не було зазначено [* Див.: Кунгуров Г. Ф. Сибирь и литература. – С. 108.]). Інша річ, що аж до 1904 р. в публікаціях легальної преси фактично не висвітлювалися політичні аспекти біографії М. Чернишевського, зокрема його перебування на каторзі й засланні [* Фраґмент спогадів В. Шаганова, присвячений художнім творам М. Чернишевського, написаним у Сибіру, Е. Пекарський анонімно надрукував у журналі “Русское богатство” (1900. – № 10). Публікатор зробив деякі купюри та зміни, зумовлені цензурними причинами.].

    У статті П. Грабовського було вперше подано у систематичному викладі на основі мемуарних свідчень (В. Шаганова та зібраних самим автором) інформацію про каторгу та заслання російського письменника і його літературні твори відповідного періоду. Oкрім коротких повідомлень у російській зарубіжній періодиці, фраґментарні відомості про перебування М. Чернишевського в Сибіру, також основані на мемуарних джерелах, було раніше подано лише у “Воспоминаниях о Чернышевском” В. Короленка (Лондон, 1894) [* П. Грабовський був обізнаний з рецензією М. Павлика на це видання, вміщеною в часописі “Народ” (1894. – № 16. – 15 серпня. – С. 252-254). Підстави так твердити дає лист П. Грабовського до М. Павлика від 5 січня 1895 р. з інформацією, що відповідне число “Народу” потрапило до нього (220) – невідомо, однак, коли саме.].

    Як було показано, залежність “сибірських” сторінок статті П. Грабовського від спогадів В. Шаганова є дуже значною. На це не зважали біографи М. Чернишевського, оскільки дотепер питання про джерела твору українського письменника було невивченим, що не могло не позначитися на доказовості їхніх праць. Це стосується, зокрема, кількох фраґментів дослідження І. Романова про вілюйське заслання М. Чернишевського. Приміром, наводячи опис його камери, дослідник зауважив: “Это же подтверждает П. А. Грабовский” [* Романов И. М. Вилюйский узник. – Якутск, 1978. – С. 31. Як першоджерельний матеріал використано відповідне місце статті П. Грабовського й у вид.: Демченко А. А. Н. Г. Чернышевский: Научная биография. – Ч. 4. – С. 97.]. Посилання на статтю “Микола Гаврилович Чернишевський” є в даному випадку некоректним, оскільки наведений дослідником фрагмент названого твору постав виключно на основі спогадів В. Шаганова [* Дослідник цитував статтю за російським перекладом Л. Нестеренка, в якому відповідне місце внаслідок помилки інтерпретатора дещо “віддалено” від спогадів В. Шаганова. У статті П. Грабовського, як і у В. Шаганова, йдеться про те, що навіть наприкінці квітня у камері не можна було перебувати без валянок (82). У перекладі ж сказано про “конец мая” (Грабовский П. А. Избранные произведения. – С. 277; його ж. Избранное. – С. 283). Уміщений в обох названих виданнях переклад містить і ряд інших фактичних помилок.]. У такий спосіб (підкріплення свідчень В. Шаганова посиланнями на запозичені з них же місця статті П. Грабовського) І. Романов аргументував і кілька інших своїх тверджень [* Див.: Романов И. М. Вилюйский узник. – С. 29, 61, 64.]. Автор іншого дослідження використав наявну в аналізованій статті (83) інформацію для характеристики одного з жандармів, які охороняли М. Чернишевського у Вілюйську [* Див.: Антонов В. С. Новое о Н. Г. Чернышевском в период вилюйской ссылки // Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. – М., 1979. – Сб. 8: Чернышевский и его эпоха. – С. 258.]. Тут український письменник також відтворив відповідне місце спогадів В. Шаганова, на яке й випадало би послатися [* Див.: Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский… – С. 39. Ні у спогадах В. Шаганова, ні у статті П. Грабовського імені та прізвища жандарма не було названо. Як вважають дослідники, найімовірніше, що це був Іван Максимов (напр., див.: Антонов В. С. Новое о Н. Г. Чернышевском в период вилюйской ссылки. – С. 258-259).].

    Лише тепер, з’ясувавши джерела статті “Микола Гаврилович Чернишевський”, її можна задовільно прокоментувати. Підготовка докладного систематичного коментаря – завдання, яке вирішуватимуть майбутні публікатори статті П. Грабовського. У цих же нотатках розглядаються з коментаторського погляду лише деякі фраґменти твору. Oдне місце у статті (характеристика літературної творчості М. Чернишевського сибірського періоду) не має цілковитого відповідника у спогадах В. Шаганова. Мемуарист зазначив, що “Пролог к прологу” [* Перша частина роману “Пролог”. Авторська назва: “Пролог пролога”.] було опубліковано за кордоном [* Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский… – С. 18.]. У статті П. Грабовського цю інформацію конкретизовано – повідомлено, що названий твір з’явився друком у 1877 р. у Лондоні (81). Видається найімовірнішим (з огляду на обставини створення статті), що це уточнення подав не П. Грабовський, а І. Франко. У 1878 р. відомості про лондонське видання було включено до бібліографічного покажчика нової соціалістичної літератури, вміщеного у підготовленому за участі І. Франка збірникові “Молот” [* Див.: Бібліографія // Молот: Галицько-українська збірка / Вид. М. Павлик. – Львів, 1878. – С. 219; Травушкин Н. С. Чернышевский в годы каторги и ссылки. – М., 1979. – С. 139. ]; названа книжка М. Чернишевського збереглася в бібліотеці українського письменника [* Див.: Пархоменко М. Н. Иван Франко и русская литература. – Изд. 2-е, доп. – М., 1954. – С. 76.].

    Інші зауваги стосуються проблеми коментування статті з погляду фактичної достовірності. Як слушно зазначав Є. Прохоров, недостатньо обмежитися констатацією помилки, якої припустився автор, – потрібно спробувати з’ясувати причину її появи [* Прохоров Е. И. Текстология: Принципы издания классической литературы. – М., 1966. – С. 156.]. Спеціальне зіставлення статті (і частини її автографа, що збереглася в архіві І. Франка) зі спогадами В. Шаганова та працею O. Скабичевського дає змогу доказово пояснити походження майже всіх наявних у досліджуваному творі неточностей. Їхню появу було зумовлено переважно даними використаних джерел. Зокрема, помилкову дату народження М. Чернишевського – 19 червня 1828 р. (75) [* Правильна дата: 12 (24) липня 1828 р.] – П. Грабовський запозичив із праці O. Скабичевського [* Див.: Скабичевский А. М. История новейшей русской литературы (1848-1890). – С. 57.]. Як свідчить автограф статті, автор слушно писав про те, що М. Чернишевський захистив дисертацію “Эстетические отношения искусства к действительности” у 1855 р. [* Див.: Відділ рукописних фондів і текстології Інституту літератури ім. Т. Г. Шевченка НАН України. – Ф. 3. – Спр. 224. – С. 314.], помилкова дата – 1856 р. (76) – постала у перебігу підготовки рукопису до публікації.

    За моїми даними, лише у двох випадках (працюючи зі спогадами В. Шаганова) помилився сам П. Грабовський. Так, у мемуарах зазначено, що “летом 1864 г. появился в газетах приговор о ссылке Н. Г. Чернышевского” [* Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский… – С. 1.]. У наступному абзаці: “В том же 1864 году появился список с доклада сената присутствию сената по делу Чернышевского” [* Там само. – С. 2.]. Викладаючи ці факти, автор статті писав, що у 1864 р. “появився в печаті й текст «докладу» (реляції), уложеного секретарем сената дотично справи Чернишевського (по-теперішньому б то «обвинительный акт»)” (77). Із цитати зрозуміло, що П. Грабовський помилково ототожнив вирок, справді оприлюднений 8-9 травня 1864 р. у газетах “Полицейские ведомости”, “Биржевые ведомости”, “Санкт-Петербургские ведомости”, “Голос” [* Див.: Демченко А. А. Н. Г. Чернышевский: Научная биография. – Саратов, 1992. – Ч. 3. – С. 286.], і сенатську записку у справі М. Чернишевського, яку на час написання досліджуваної статті було на друковано лише на сторінках нелегального журналу “Колокол” [* Див.: Дело Н. Г. Чернышевского // Колокол. – 1865. – № 1931. – Янв. – С. 1581-1586.] – саме ця лондонська публікація, очевидно, і стала джерелом списку, про який писав В. Шаганов.

    В  іншому місці В. Шаганов зазначив, що М. Чернишевському було збільшено казенне утримання (з 11 до 17 карбованців на місяць) під час переїзду з Oлександрівського заводу до Вілюйська [* Див.: Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский… – С. 38. Відомості, що їх навів у даному питанні В. Шаганов, уточнили пізніші біографи М. Чернишевського. З’ясовано, що збільшення розміру казенного утримання передбачало спеціальне розпорядження генерал-губернатора М. Синельникова якутському цивільному губернаторові про нагляд за М. Чернишевським від 12 листопада 1871 р. (напр., див.: Стеклов Ю. М. Н. Г. Чернышевский: Его жизнь и деятельность. 1828-1889. – Изд. 2-е, испр. и доп. – М.; Л., 1928. – Т. 2. – С. 52). Утримання було збільшено (фактично воно становило 17 крб. 12 коп.) у квітні 1872 р., уже після прибуття М. Чернишевського до Вілюйська (див.: Струминский М. Я. Н. Г. Чернышевский в вилюйской ссылке. – Якутск, 1939. – С. 20-21).]. П. Грабовський, неточно інтерпретуючи відповідне місце спогадів, пов’язав цю подію із приїздом до Вілюйська у жовтні 1872 р. князя Голіцина, ад’ютанта генерал-губернатора Східного Сибіру М. Синельникова.

    Готуючи спогади В. Шаганова до видання, Е. Пекарський не мав на меті збереження їхнього автентичного тексту. Зокрема, він розподілив текст на глави, виправив низку фактичних помилок мемуариста, не обумовлюючи уточнення у кожному конкретному випадку. Крім того, публікатор виключив фраґмент спогадів [* Див.: Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский… – С. 3.], який раніше сам надрукував (розповідь Л. Ященка про роль двох московських міщан у справі М. Чернишевського) [* Див.: Пекарский Э. К. Еще о деле Н. Г. Чернышевского // Наша жизнь. – 1905. – 1 февр. – № 77.], оскільки М. Лемке кваліфікував це свідчення як недостовірне [* Див.: Лемке М. К. Дело Н. Г. Чернышевского: по неизданным материалам // Былое. – 1906. – № 3. – С. 143.].

    З огляду на це довелося звернутися до іншої публікації спогадів, яку за текстом “Якутского сборника” здійснив в іркутській газеті “Восточное обозрение” у листопаді та грудні 1905 р. В. Єфремов. (Намір скористатися для дослідження джерел статті П. Грабовського оригіналом “Якутского сборника”, на жаль, не вдалося реалізувати, оскільки інформація про наявність відповідного рукопису у науковій бібліотеці Іркутського університету [* Див.: Кунгуров Г. Ф. Сибирь и литература. – С. 92; Черняков Б. І. Часописи політичних в’язнів російського царату… – С. 34.] виявилася недостовірною [* “Якутский сборник” не зафіксовано у спеціальній праці про раритети названої бібліотеки (див.: Боннер А. Г. Бесценные сокровища. – Иркутск, 1979. – 180 с.). Про інші рукописи, які подарував бібліотеці Г. Кунгуров, тут ідеться (див.: Там само. – С. 11, 50). Про відсутність “Якутского сборника” у фондах бібліотеки повідомила і її науковий працівник Н. Ігумнова (лист до автора статті від 28 жовтня 1991 р.).]). На основі публікації іркутської газети можна встановити ближчий до оригіналу текст спогадів В. Шаганова [* Хоча і ця публікація не є бездоганною з текстологічного погляду (див.: Шаганов В. Николай Гаврилович Чернышевский… – С. V-VI; Кунгуров Г. Ф. Сибирь и литература. – С. 108-110), втручання В. Єфремова у текст спогадів усе ж було загалом стриманішим, ніж редагування Е. Пекарського; іркутський публікатор принаймні не прагнув послідовно виправляти фактичні неточності В. Шаганова.], що допомагає пояснити появу в статті П. Грабовського ще деяких неточностей. Так, у виданні 1907 р. зазначено, що М. Чернишевського було засуджено до 14 років каторжних робіт [* Див.: Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский… – С. 1.]. У статті П. Грабовського наведено іншу, неточну інформацію – 15 років (77); саме її подано і в тексті мемуарів В. Шаганова, друкованому в іркутській газеті [* Див.: Каракозовец Шаганов. Воспоминание о Н. Г. Чернышевском // Восточное обозрение. – 1905. – № 259. – 24 нояб.].

    Зіставлення тексту статті з її джерелами дає підстави внести у коментар до твору численні фактичні доповнення та уточнення. Водночас дещо із коментаря слід вилучити, узгодивши його із сучасним станом наукового знання про М. Чернишевського. Oднією із причин його засудження П. Грабовський назвав “мнимий поклик до визволених кріпаків” (77), фіксуючи – на підставі спогадів В. Шаганова – непричетність М. Чернишевського до написання прокламації “Барским крестьянам от их доброжелателей поклон”. В іншому місці статті український письменник зазначив, що “Ч[ернишевськ]ий ніколи не закликав до бунту чи повстання” (87). оскільки названу прокламацію протягом тривалого часу було приписувано М. Чернишевському, дослідники, звертаючись до відповідних фраґментів статті, вказували на помилковість тверджень П. Грабовського (323–324) [* Також див.: Кисельов О. І. Павло Грабовський: Життя і творчість. – С. 84; Грабовський П. Твори: У 2 т. – К., 1964. – Т. 2. – С. 430–431 (коментар І. Дзеверіна); його ж. Вибрані твори: У 2 т. – К., 1985. – Т. 2. – С. 307 (коментар В. Святовця); Панченко В. Є. Поет революційного гарту. – К., 1989. – С. 24.]. Проте, як з’ясовується, атрибуційний висновок про належність перу М. Чернишевського прокламації “Барским крестьянам от их доброжелателей поклон” належним чином не аргументовано: незаперечні підстави вважати його автором заклику до селян чи будь-якої іншої прокламації поки що відсутні [* Див.: Демченко А. А. Н. Г. Чернышевский: Книга для учителя. – М., 1989. – С. 123; його ж. Н. Г. Чернышевский: Научная биография. – Ч. 3. – С. 255-269.].

    Викладені матеріали дають виразне уявлення про джерела статті “Микола Гаврилович Чернишевський”, уможливлюючи її докладне коментування і коректну характеристику в контексті історії вивчення біографії і творчості російського письменника.

    /Український археографічний щорічник”. Нова серія. Вип. 13/14. [Український археографічний збірник. Т. 16/17.] Київ. 2009. С. 326-335./

 

 

                                                  ПЕКАРСКИЙ ЭДУАРД КАРЛОВИЧ

    Родился 13 (25) октября 1858 г., умер 29 июня 1934 г. Языковед, этнограф и фольклорист-якутовед. Член-корреспондент по разряду восточной словесности (тюркология) Отделения исторических наук и филологии с 15 января 1927 г., почетный член с 1 февраля 1931 г.

    [С. 156]

                                                                Именной указатель

    Пекарский Э. К.    156, 331

    [С. 428]

    /Российская Академия наук. Персональный состав. Действительные члены. Члены-корреспонденты. Почетные члены. Иностранные члены. В 4 книгах. Кн. 2: 1918-1973. Москва. 2009. С. 156, 428./